Еще жива
Шрифт:
— Это не ваша вина.
Он тыкает пальцем в кнопку на панели управления в стене. Мы стоим и смотрим на дохлых мышей. Что касается меня, то я стараюсь не брать все это в голову.
Через минуту мы слышим чьи-то уверенные шаги. Затем входит крупный мужчина. Это вызывает во мне беспокойство, поскольку Джордж П. Поуп сюда не спускается. Я никогда раньше его не встречала, но его широко улыбающаяся физиономия встречает меня каждое утро в вестибюле. «Выбирайте „Поуп Фармацевтикалз“, — по-отцовски говорит он с экрана с
Среди сотрудников компании ходят слухи о пьянстве Поупа и его пристрастии к кокаину, а также о жене, которую никто никогда не видел. Некоторые говорят, что она научный сотрудник и что он держит ее взаперти, где она создает транквилизаторы, которые так нравятся акционерам «Поуп Фармацевтикалз». Другие рассказывают, что она неописуемая красавица, рыскающая по улицам европейских столиц в поисках ультрамодных вещей. В чем сходятся одни и другие, так это в том, что ее никто здесь не видел.
Хорхе и я пока как бы не существуем.
— Что у нас здесь? — бросает он Шульцу.
— Мертвые мыши.
— Как, все?
Он подходит к клеткам, чтобы проверить заявление Майка, и убеждается в его правдивости. Мыши мертвы все до одной. Не спят и не притворяются. Тогда он замечает меня и Хорхе.
— Кто из вас обнаружил это?
— Я, — говорю я.
— И вы…
— Зои Маршалл.
П. Поуп обдумывает мой ответ и решает, что он неполный.
— Сделали что-либо не так, как обычно?
— Нет. — Я мысленно пробегаю список обязанностей, которые никогда не меняются.
— Применили новое чистящее средство?
Только я открыла рот, чтобы ответить, как подхалимски встревает Хорхе:
— Нет, сэр, все как всегда, все как обычно.
П. Поуп ждет, и я знаю, что он хочет услышать мой ответ.
— Мы используем одни и те же средства с тех пор, как я поступила сюда на работу, — говорю я.
— Новая парфюмерия, кремы, что-нибудь изменилось? Подумайте хорошо.
Только ваза. Но это не имеет никакого отношения к кучке дохлых мышей здесь.
— Нет, — уверенно произношу я.
П. Поуп хлопком соединяет ладони и потирает их, будто бы перемалывая это происшествие в пыль.
— Ладно, тогда, возможно, дело в том, чем мы их кормим, да?
Он уходит. Его плечи расправлены, голова поднята, кулаки сжаты. Женщина следует за ним. По движениям
«Поуп Фармацевтикалз» считает вас частью своей семьи.
В конце рабочей смены Хорхе идет за мной в раздевалку.
— Тебе не нужна эта работа.
Я ничего не отвечаю.
— Моя двоюродная сестра могла бы занять это место.
Продолжаю его игнорировать.
— Я знаю, что ты живешь в дорогой квартире.
Я не утруждаюсь, чтобы посмотреть на него.
— Ты посмотрел мое досье в компьютере.
— Не отрицаю.
— Тогда ты знаешь, что мне ее оставила свекровь.
По пути к станции метро я вижу его удаляющийся пикап с болтающимися беличьими головами. Когда-то это авто знало лучшие дни. На бампере красуется надпись: «Иисус — мой второй пилот».
Мы натыкаемся на автомобиль, брошенный на обочине. Бензина в баке хватает, чтобы проехать двадцать два километра. За рулем швейцарец. Во время этой короткой поездки я успеваю забыть, как это — быть мокрой.
Когда двигатель, проклокотав, заглох окончательно, мы продолжаем идти пешком, и я забываю, как это — быть сухой.
— Расскажи мне о своей работе, — говорит швейцарец.
Я сижу под деревом на корточках, пытаясь высчитать, сколько нам еще предстоит пройти. Сотню километров или около того. В лучшем случае это займет пять дней. Сегодня десятое марта. Значит, у меня есть девять дней до того, как «Элпис» придет и уйдет со мной или без меня. А затем вернется только через месяц. Или вообще никогда.
Разворачиваю карту, раскладываю ее на своем рюкзаке.
— Рассказывать особенно нечего. Я уборщица. Ну, то есть была ею.
— Уборщица, которая знает о Дарвине.
— Я много чего знаю.
С другой стороны дерева Лиза открывает банки с низкосортными мясными консервами. У меня бурчит в животе.
— Что именно ты чистила?
— Полы, клетки.
— В «Поуп Фармацевтикалз», — уточняет он, — об этом ты мне говорила в амбаре.
— Да, ты слышал о ней?
— Это известная в кругах медицинских работников компания. Чем ты занималась до того?
— Я работала там, где уборкой занимались другие.
Он смотрит, как я ем.
Когда мы снова отправляемся в путь, он спрашивает:
— Ты знаешь, кто отец твоего ребенка?
— Да.
— Очень многие женщины не знают этого.
Лиза хромает.
— Мозоли, — говорит он. — Займись ими, иначе она занесет инфекцию, и ты, выйдет, зря ее спасала.
Конверт приходит в пятницу. Чистый, белый, с моим именем, написанным печатными буквами на лицевой стороне мужским почерком, который я сразу же узнаю.