Еще не вечер
Шрифт:
— И ничего определенного?
— Увы.
— Информация, которую я сейчас сообщу, в интересах следствия пока не раскрывается. Вы понимаете?
Ему со снисходительной улыбкой кивнули.
— Преступники, судя по всему, не собирались его убивать. Их интересовали две ярославские иконы пятнадцатого века, переданные, как нам известно, в церковь из вашего собора.
Сообщение не то чтобы вызвало у хозяина замешательство, но как-то подействовало и затруднило ответить сразу.
— Вы ведь передавали для его церкви две эти иконы?
— Передавал.
Снова пауза.
— Простите,
— Смущает… вы правильно сказали, — он снова заговорил в прежней манере: — Вы сами иконописным искусством не интересовались?
— Нет, не пришлось.
— Вот. Искусство это очень отдельное от прочих художеств. И разбираются в нем, естественно, очень немногие люди. Даже профессиональные художники в этом часто не смыслят. Хотя, разумеется, сами они, хе, другого мнения. Я с некоторым основанием говорю, так как прежде чем Бог обратил меня к вере, два курса Суриковского института в Москве закончил. Скажу теперь про детали: различить в иконостасе — а там больше двух десятков икон — достоинство этих двух, ярославской школы, совсем непросто. Тем более, церковь совсем недавно открыта и ее посещало незначительное число прихожан.
Владимир позволил себе возразить:
— А что особенного-то, если раньше иконы в соборе висели? Тут их и могли заприметить.
— Не могли, в том-то и дело. Они находились в запасниках. Собор, милостию Божьей, имел много хороших икон. В двадцатые годы, когда большевики организовали погромы церквей, тогдашний настоятель собора сумел договориться с местным главой коммунистов — а среди них и приличные люди случались: сдали все золотые оклады, прочее ценное, а те, со своей стороны, оставили собор в покое и даже службу в нем, хотя ограничили, но не запретили совсем. Прослышав, сюда из губернии, тайком, разумеется, везли наиболее чтимые в приходах иконы. А позже, при сталинских репрессиях, приносили и граждане — боялись люди, что обвинят «в чуждой идеологии». Теперь, с новым временем, мы начали передавать хранившиеся в запасниках иконы, но что касается икон исторической значимости — только в места, где обеспечены необходимые для них условия. Та церковь имеет кондиционирование — хороший температурный режим.
— Кто знал ценность ярославских икон?
— Я, наш старый служитель, которого уже нет два года на этом свете, сам покойный, — пожилой человек развел руками, — и те неизвестные нам люди, которым он об иконах рассказывал, — опять в его лице явилась задумчивость с оттенком недоумения. — Однако вот, есть в этом деле с иконами одна непонятность.
— Какая же?
— В той церкви имеется значительно большая редкость — псковская икона двенадцатого века, и она, несомненно, дороже любой из тех двух, а скорее — обеих вместе.
Владимир почувствовал в голове пустоту, и чтобы уйти из этого состояния, быстро спросил:
— Она тоже из собора?
— Нет, подарена была церкви одной прихожанкой — незадолго до своей смерти подарила. И об этой иконе в уведомлении, уж во всяком случае, находилось гораздо больше людей.
— Икона помещалась в иконостасе?
— Нет. В церкви, если помните, два небольших придела.
— А, такие выпуклости, типа эркеров,
Видно, невежественность молодого гостя досадила священнику, потому что легкое кривление лица он сдержать не сумел.
— Н-да, вот в правом приделе она и висела.
— Это что, можно просто подойти и снять?
Владимира почти что охватил ужас — не помнил он сейчас, что там висело или уже не висело, ужас прочитался хозяином, который поспешил скорей успокоить:
— Однако ее не украли. Я ведь выехал в церковь сразу, как пришло сообщение из милиции. Сам полковник, Игорь Петрович, допустил меня, когда еще тело убиенного не было увезено.
У Владимира завертелись цифры: две сотни тысяч за ярославскую пятнадцатого века, а псковская — двенадцатого — это еще дотатарский период, это вообще что такое, может и миллион?
— То есть… а если спектакль?
Он запустил руку в волосы и не сразу ответил, когда хозяин поинтересовался, что гость имеет в виду.
— Сделали вид, что шли за одними иконами, а взяли другую.
— Простите, зачем?
Теперь он не понял вопроса и посмотрел на священника.
— Зачем делать вид? — пояснил тот.
— С целью подмены. Отвлечь внимание на другие иконы — следственные органы решат, что кража не удалась, и псковская икона не будет объявлена в розыск. Не будет даже принята во внимание, понимаете?
Теперь хозяину захотелось поворошить свои волосы.
— Да-да. Я, конечно, не рассматривал икону, просто взглянул в ту сторону. Хм, за пять месяцев, что она там висит, нетрудно изготовить подделку, — мысль собственная ему не понравилась, брови от этого мрачно сдвинулись. — Потребуется теперь специальная экспертиза… впрочем, если желаете, я мог бы завтра сделать предварительный осмотр, возможно, он что-то скажет.
— Очень желаем.
У Владимира, между тем, уже слегка свербило внутри.
— Святой отец, простите меня, но как же было держать серьезные ценности в маленькой церкви? Человека, вот, и убили!
Священник, чуть погрустнев, произнес:
— Попущение Божье.
Захотелось чего-то вроде — «зачем же на Бога кивать?», но памятуя о вежливости, он сдержался и негромко спросил:
— «Попущение» — что такое, в каком оно смысле?
— Попущение разным бывает. Скорбным, когда взирая на нас Господь думает: что же сделаю вам, если сами к хорошему деланью не стремитесь. А бывает и попущение, видимое нами как злое событие, однако не от злого умысла исходящее.
«Вот заморочки!»
— Так у нас какой категории попущение, — у него нашлось вдруг нужное слово: — богооставленности?
— Не могу я о сём судить, сын мой.
— А по-моему, человеку концом лопаты в висок — зло в чистом виде. Ну как вот такое попущение? Священнику-то за что?
— Вы не сердитесь, — очень дружелюбно сказали ему. — Зло причиняющего может и не быть злом для претерпевшего.
— В том числе и убийство?
— Смерть постигнет всех нас. Разница в том, что неверующие или смутно верующие люди отодвигают ее всеми силами из сознания. Но истинно верующие не страшатся, их сознание измеряет каждый шаг и поступок, как если бы смерть случилась сейчас.