Эртэ
Шрифт:
О, сколько последующих ночей память возвращала его в первобытное лоно той пещеры. Сколько пришлось ему претерпеть, пока его сердце не сгорело дотла в его груди, и не превратилось в седой пепел, который он, однако, бережно собрал и спрятал на дно своей души. Он знал, что рано или поздно, ему придётся ответить за то, что он наделал. Но Боги должны были простить его, простить, ибо он принёс в жертву самое дорогое, что было во всей его долгой жизни.
Он помнил, как привёл незнакомку в одно племя, и вождь, пленившись красотой девушки, взял её в жёны. До сих пор Ойхо помнит, как смотрела
Как он хотел бросить всё! Всё! Схватить за руку золотоволосую девушку и бежать, бежать что есть сил туда, где нет никого, кроме них и природы, дикой и прекрасной, как его Любовь…
Её звали Любовь! Он запомнил это необычное имя на всю свою долгую и бесталанную жизнь. Да, он стал, наконец, Великим шаманом Великой Горы. Да, он стал хранителем Золотого божества, но больше никогда в его жизнь не являлась Золотая Баба с младенцем на руках. Да, он познал силу над душами других людей, да он мог творить добро и зло, когда больше, когда меньше, хотя всегда знал, что его деяния когда-то и кто-то оценит, но скорее всего осудит.
Но что ему до других, когда собственная душа покрыта черным покрывалом, и пепел его сердца жжёт её, словно это и не пепел вовсе, а раскалённые угли. Угли, на которых лежит его совесть!
Истэр! Это дитё родилось ровно через девять месяцев от той ночи… Был конец января, но вместо вьюг и метелей природа подарила людям в этот день капель, дождь и грозовую ночь. В долине появились проталины, а на горе расцвели подснежники. Как будто природа напоминал кому-то о том, что было… другой ночью.
Надменный вождь племени, принял Ойхо сразу-же, как только тот появился у его хижины. Суровые воины остались у входа в жилище вождя. Ойхо вошел, чувствуя, как земля уходит из под его ног. Он как будто что-то знал, или чувствовал. А скорее всего он гадал предыдущую ночь и знал, что утром он встанет перед выбором…
О, если бы его боль мог понять этот молодой упрямец, с глазами синими, как весеннее небо, и взглядом сурового воина… Но Влад вправе его осуждать…
— Объяви всем, что у меня родился сын, которого я назвал Истер… — глухой голос вождя был спокоен.
— Но у тебя родилась дочь! Боги прогневаются, если произойдёт подмена!
Ойхо помнил, как дрожали все клеточки его тела, как больно впивались в ладони его ногти, как болела грудь, в которой опять что-то жгло огнём…
— Ты узнал это от повитухи? Странно? Я приказал ей умертвить девчонку, но затем передумал. Пусть живёт, решил я, но в образе моего сына…
Вождь всё также был бесстрастен и спокоен, и Ойхо вдруг понял, что его не простят, если он воспротивится. Погибнет он, и возможно, погибнет ребенок. Грех на душу он не возьмёт. А его самого не жалко, пусть даже он и Великий шаман. Но всё-же, не мешает вождю напомнить ещё раз о последствиях подлога:
— Я узнал о рождении девочки этой ночью. Мои боги сказали…
— Мало ли что сказали твои боги. А вот мои боги приказали мне объявить всем о рождении сына, во имя спокойствия моего племени. И ты, шаман, объявишь о том! А иначе…иначе тебе придётся расстаться со своим Золотым божеством, высоким титулом и даже со своей жизнью. А девчонку
Нет, этого Ойхо не мог допустить. И он дрогнул. Он объявил племени о рождении мальчика, сына вождя.
В этот день природа словно сбесилась. Выла вьюга, бросая охапки снега в собравшихся, залепляла рот колючим снегом, слепила глаза, и словно отчаявшись, выла, пытаясь разогнать всех. всех…всех! Всю ночь вьюга билась в его хижину и хохотала…хохотала жутким женским смехом, и выла женским голосом, словно проклинала навек…
— Я похоронил свою Любовь. — тихо промолвил старый шаман, и грустно глянул на доктора. — Мать Истэр умерла страшной смертью, вскоре разбившись о скалы. Я похоронил её там, где нашёл. Рядом с пещерой, где впервые её увидел. Это было предостережение и наказание Богов, как я понял потом. Но слишком поздно пришло это прозрение. Слишком поздно! Время закрутило всех, и вся… Я был виноват во многом, если не во всём. Три племени, три сына, три наследника! Судьба расписала все роли. А я всё смешал… Что это? Злой рок или насмешка, которой подчиняется наша жизнь? Скрывая истину во имя добра, мы сами не ведая, творим зло… Скрыв появление девочки, я сотворил зло, прогневив богов, а наложив проклятие на племя, убил свою Любовь…
— Подожди Ойхо обвинять себя во всех грехах, подожди…
— Я не обвиняю, я говорю так, как оно есть. Если девочку воспитывать в обличие мужчины, природа не простит такого над ней надругательства. Она отомстит! И очень жестоко!
— Я это знаю! Я вспоминаю, что Истэр была всегда неравнодушна к Маггуту, а мы смеялись, всем этим телячьим нежностям…
Доктор Апрель вдруг ясно представил, как однажды на боевых игрищах Маггут свалился с коня, а Истэр упала в обморок от страха, что с её другом что-то произошло серьёзное. Доктор помнит взгляд Истэр направленный на Мага, её улыбку, её смех. На Влада так никто не смотрел… до Марины! А вот Маг, как раз именно так смотрел всегда на его жену, на Марину!.
Марина! Как он мог забыть про неё. Ведь он прекрасно знает, что время не постоянно…
— Подожди! Я тебе ещё не всё сказал, Последний потомок Владов…
Старый шаман закашлялся, и его глаза наполнились слезами. Руки его, высохшие, со сморщенной кожей, дрожали, когда он вытирал старой тряпкой слезящиеся глаза, а быть может и слезы. Наконе, вздохнув, он прошамкал беззубым ртом:
— Ты успеешь к своей любимой только тогда, когда снимешь вечное проклятие Богов! А иначе…иначе ты снова и снова будешь ходить по кругу, век за веком, год за годом, день за днём…Боги велели передать тебе это… Я уже стар и немощен, что-бы защитить Любовь…
Шаман замолчал, прикрыв глаза, и что-то пожевал почерневшими от старости губами. Он словно о чем-то беззвучно говорил…
— Что? Что мне сказали боги? — доктор от нетерпения готов был вытрусить из старика не только наказ Богов, но и его тщедушную душу. — Говори Ойхо, не томи!
— Уж больно ты горяч Влад, но ладно, слушай! Ты должен вернуть на землю три символа Добра. Веру одним, Надежду другим, а третьим Любовь…
— Любовь? — растерянно повторил доктор. — Но я не могу, вернее не знаю, как это сделать?