Эртан
Шрифт:
«Да уж, веселуха была та еще. Обхохочешься!» — кисло подумала я.
— В общем-то, план был неплох, — продолжал белль Канто. — Если бы Юлия меня не предупредила, это был бы мой последний вечер в Эртане.
— И ты веришь во весь этот бред? Я тебе сходу могу выдать три версии происходящего. И ни одна из них не включает мистики.
— Всего три? Я уже пять придумал. Но все они небезупречны. Отсутствует мотив: если кому-то потребовалось меня убить, гораздо логичнее было бы позволить Чин Тану это сделать. Если я кому-то понадобился живым, то есть масса куда более правдоподобных и надежных способов втереться ко
— Слушай, Женька, ты же умный парень. Вся эта история с прослушиванием чужих эмоций яйца выеденного не стоит. Ну сам подумай — в этом мире, хоть он и магический, всяких телепатов, эмпатов и прочих психопатов не больше, чем в нашем. Ты бы поверил, если бы к тебе в Москве подошла девица и рассказала душещипательную историю с участием телепатов?
— Если бы у нее было такое же честное лицо — возможно, и поверил бы, — невозмутимо ответил белль Канто.
Интересно, задумалась я, это комплимент или повод для драки? Или он имеет в виду ту самую неоновую вывеску, которая зажигается у меня на физиономии, когда я пытаюсь врать?
— Ну ладно, как хочешь, — сдался хозяин дома. — Мое дело — медицина, а со своими женщинами разбирайся сам. Пойдем, посмотрим, что за пациентку ты решил подкинуть мне на этот раз.
Я поспешно метнулась к диванчику, поставила стакан на место и чинно сложила руки на коленях, постаравшись придать лицу максимально честное выражение. По ощущениям, получилось не особо убедительно. Может, все-таки поведать белль Канто историю моего появления в Эртане? Или не стоит? Если этот лекарь воспринял в штыки невинную историю о чтении эмоций, представляю, что он подумает про дивный сюжет о перемещении в компьютерную программу после смерти. Но не могу же я врать про потерю памяти бесконечно — постоянный страх выдать себя очень выматывает.
Дверь в гостиную распахнулась, и я поняла, что выложить всю правду придется. Прямо сейчас. Потому что даже если бы мне удалось провести симпатичного, но малознакомого Женевьера белль Канто, то солгать человеку, который появился в дверном проеме, я бы не смогла даже под дулом пистолета. Не говоря уже о том, что он расколет любую мою ложь, как гнилой орех.
На пороге комнаты, сверкая глазами из-под неизменно всклокоченной рыжей челки, стоял Костя Литовцев.
Глава 5
Костя Литовцев был главным наваждением моей юности и самой большой влюбленностью. Когда-то я даже считала — любовью, но от любви не отказываются так просто.
Мне в нем нравилось абсолютно все: рыжие вечно взлохмаченные волосы, циничный медицинский юмор, умение пить неразбавленный спирт не пьянея, легкий запах формалина от кончиков пальцев… Даже его дурацкая идея сохранить девственность до свадьбы приводила меня в восторг — возможно, потому, что я не претендовала на его девственность.
Мне было шестнадцать, ему — двадцать один. Я заканчивала школу, он готовился поступать в интернатуру. Я читала сказки про вампиров, он цитировал Джойса. Я смотрела на него, как на бога, и ловила каждое слово, он — воспринимал меня как младшую сестру, вытаскивал мое пьяное тело с вечеринок, терпел подростковые истерики и говорил о ценности жизни. Я кричала, что он сволочь и сноб, исчезала из его жизни на несколько
Так продолжалось несколько лет, пока однажды я не познакомила Костю со своей подругой и однокурсницей, бойкой и насмешливой Анечкой Белозерской. Вспыхнувшая между ними страсть чуть было не превратила меня в сгусток плазмы, я едва успела унести ноги и некоторое время ошеломленно наблюдала за разворачивающимся на моих глазах романом. Очень скоро стало ясно, что для меня уже нет места не только между, но даже рядом с ними. Я молча ушла из их жизни — они не заметили моего исчезновения.
Я потом долго не могла простить именно этого блаженного эгоизма. Не внезапно вспыхнувшей любви (к тому времени я уже смирилась с тем, что между мной и Костей ничего не будет), а того, что они, ослепленные счастьем, просто отодвинули меня в сторону.
Когда первая волна страсти схлынула, освободив место для капельки разума, Костя пытался увидеться со мной. Я неизменно отказывалась под разными надуманными предлогами. А потом у них родились близнецы, и Косте снова стало не до меня.
Все мои буйные отроческие годы пронеслись в голове за те несколько секунд, пока мы с Костей завороженно разглядывали друг друга.
— Ээээ… здравствуй… Костя… — неуверенно выдавила я.
В голове царили сумбур и смятение. Во-первых, мне было стыдно. За наивную влюбленность, которую я не умела скрыть, хотя видела, что Костя никогда не ответит мне взаимностью. За то, что сбежала от них с Анькой, не попытавшись объяснить свою обиду. За то, что из глупой детской гордости отвергла попытку помириться — и даже не поздравила с рождением близнецов. Во-вторых… я так и не смогла простить его до конца. Житейская мудрость, обретенная с годами, подсказывала мне, что все влюбленные эгоистичны в своем счастье. И если бы подобным образом поступил кто-то другой, я бы первая нашла ему оправдание. Но, черт возьми, это не «кто-то»! Это человек, которому я верила больше, чем себе.
Снова, как и пять лет назад, появилось желание тихо исчезнуть. Желание было таким острым, что я машинально бросила взгляд в сторону двери.
— Даже не думай! — хором завопили Костя Литовцев и Умник. Этот бестелесный гад никогда не встает на мою сторону, если дело касается взаимоотношений с мужчинами.
Костя быстро пересек комнату и встал между мной и входной дверью, отрезая путь к бегству. Белль Канто, про которого мы уже успели забыть, шагнул через порог и задал сакраментальный вопрос:
— Что здесь происходит?
— Я сам бы хотел это знать, — к Косте уже почти вернулось самообладание, и он, скрестив руки на груди, посмотрел на меня — вопросительно и немного насмешливо. — Юля?
— Ребят, я все расскажу, — я обреченно вздохнула, осознав, что отвертеться от исповеди не удастся. — Только можно я сначала поем?
— Ты что, дура?
Я едва удержалась, чтобы не ответить «Да», — не потому что всерьез считала себя дурой, а потому что вопрос задал Костя Литовцев.