Эрика
Шрифт:
Старший сын
Расставшись с Прозоровым, Гедеминов снова вернулся к мыслям о матери, чувствуя свою вину перед ней. Но постепенно мысли о встрече с сыном вытеснили грусть, уступая новому чувству. Его охватило волнение. Но предчувствие говорило ему, что сегодня он не увидит сына.
Гедеминов нашел нужный дом. Зашел в вестибюль. «Интересно, муж Невельской дома?» — подумал он.
Старик дежурный спросил его:
— Вы к кому?
Гедеминов, притворившись темным сибиряком (старик разглядывал его полушубок), сказал:
— Адрес мне дали, привет передать.
Старик ответил:
— Живы, но не все. На мужа Невельская похоронку еще в 1941-м году получила. Он был чекист. Вроде машина на мине подорвалась, и он погиб. А она, вдова, с сыном здесь живет. Только болеет она, сердце у нее больное. А сын ее, Александр, в морском Нахимовском училище учится. Его дома нет. Он в Ленинграде. Хороший юноша. В доме его все любят.
— Позвоните Невельской, уже поздно, а я долго ехал, — сказал Гедеминов старику. И обрадовался: «Александром назвала сына Натали».
— Хорошо–хорошо, — дед стал набирать номер телефона: — Наталья Петровна, это дежурный. К вам гость приехал, кажись, из Сибири, спуститесь вниз, — дед положил трубку и стал торопливо рассказывать о войне, радуясь тому, что его слушают.
Пожилая дородная дама в длинном до пят халате спускалась вниз по лестнице. Она с удивлением разглядывала мужчину. На дворе была весна, солнце съело в Москве почти весь снег. Человек в полушубке ее удивил. Гедеминов же, со своей стороны, был поражен переменой, произошедшей с Натали. Он только и успел подумать: «Как короток век женщины!» Но в следующее мгновение он уже прогнал эти невеселые мысли.
Натали спустилась до третьей нижней ступени и с удивлением всматривалась в человека в полушубке и шапке–ушанке. Глаза мужчины, до боли знакомые, смотрели на нее из далекого далека. Это встревожило ее. Но она спокойно спросила:
— Вы ко мне, не ошиблись? Мы, кажется, не знакомы…
Мужчина ответил знакомым баритоном:
— Моя фамилия ничего вам не говорит. Я к вам по поручению…
Невельская ахнула и прикрыла рукой рот. Потом бегом, придерживая подол халата, спустилась вниз:
— Идемте же, Сашенька! Что же мы тут стоим?! Поднимайтесь! Вы, наверное, упарились в своем полушубке. У вас там, в Сибири, морозы, а у нас в Москве весна. И как это я вас сразу не узнала?! — с волнением в голосе говорила Натали.
Она взяла его под руку и повела за собой.
Они вошли в довольно широкую прихожую.
— А вещи? Где ваши вещи? — спросила Невельская.
— Я приехал налегке, с кучей денег и зубной щеткой в кармане, — сказал он.
Гедеминов снял полушубок, шапку, а Невельская воскликнула:
— Князь Александр, вы прекрасно выглядите! — и с грустью добавила: — А я, я постарела.
— Ну что вы на себя наговариваете, Натали! Вы молоды, — успокоил ее Гедеминов.
— Господи! Сколько зим, сколько лет?! Я совсем недавно о вас думала…
— Восемнадцать зим и лет, — сказал Гедеминов, и Натали поняла: он помнит об их общем сыне. Она сказала:
— Да, время бежит. Саше сейчас семнадцать. Я его одна растила. Но он
— Повидать вас и назад. — Он достал две пачки сотенок и положил их на телефонную полку.
Натали разволновалась:
— Куда столько денег? У нас все есть!
— Это на карманные расходы моему сыну, — ответил он.
— Но сегодня я вас уже никуда не отпущу. Переночуете в комнате сына. Поговорим… — волновалась Невельская.
Она металась от буфета с посудой к плите.
Что–то шипело на сковороде, звенели приборы и, наконец, она позвала его к столу.
За ужином Невельская все задавала и задавала ему вопросы и наконец спросила:
— Князь Александр, вы давно освободились?
— В сорок седьмом году амнистировали. Но приехать к вам не было возможности, — вздохнул Гедеминов. — Запрет на выезд был у меня. И сейчас живу там, на поселении.
— Конечно, женились… — заикнулась было Натали.
— Да. Жена тоже срок отбывала в лагере. Врачом там работала. Ее освободили только в пятьдесят третьем. Сын там родился, в сорок восьмом году. Рос со мной, на воле. Приехать я не мог, но о нашем сыне все время помнил.
— Жена молодая? — с затаенной ревностью спросила Невельская и, боясь услышать утвердительный ответ, поспешно сказала: — Конечно же, о чем я спрашиваю. Вы бы кого попало не взяли в жены. Но я вас только стриженым помню, а у вас такие красивые волосы, еще черные, седина только на висках проглядывает, она вам к лицу, — разглядывала Невельская Гедеминова. И грустно сказала: — Теперь бессмысленно говорить об этом, но я всегда одного вас любила. И в сыне любила вас… Тогда в клинике, после родов, когда профессор показал мне ребенка и я нашла у него на шее медаль с изображением вашего фамильного герба, я так расстроилась, что проплакала всю ночь. А ведь мы могли быть вместе и с нами наш сын… Скажите, князь, вы любили меня хоть немножко?
Гедеминов не хотел ее огорчать. Натали была матерью его ребенка, он не стал ее разочаровывать и задумчиво сказал, как бы вспоминая:
— Я любил вас. Но вы были замужем за этим чекистом, а я был в зоне. Что я мог поделать? Конца моему заключению не было видно. И вы это знали, но все же решились родить ребенка. И я этому рад.
— Да. Что мы могли? — счастливая от мысли, что была любима, повторила Невельская. — Подождите, сейчас что–то принесу.
Она открыла ящик комода, вынула коробку и стала вытаскивать из нее младенческие вещи их сына, его первую обувь и наконец достала маленькую коробочку. Там покоилась серебряная медалька с гербом.
— Он ее никогда не носил, я боялась: вдруг потеряет или учителя в школе снимут у него с шеи. А потом, в Нахимовском училище, и подавно нельзя было ее носить. Сашенька, сын, подозревает что–то. Как–то сравнивал себя с отцом, ну, ты знаешь, о ком я говорю, с его родней и сказал: «Как странно, ни на кого не похож». Я его успокоила, что он на деда, на моего отца, похож. Сашенька ничего не знает о моем дворянском происхождении — и слава Богу. О тебе подавно не могу рассказать. Про меня он думает, что я в детском доме воспитывалась, как сирота гражданской войны. Произошла переоценка ценностей… Ну что вы, князь, все время молчите? — Волнуясь, она переходила с «ты» на «вы» и снова на «ты».