Еретик
Шрифт:
Развивались и военные успехи. Там, далеко на востоке, люди Амра должны были вместе с Андроником и Теодором войти в Константинополь. На западе, воины уже взяли Триполи и весь Пентаполис и подходили к Кархедону. А здесь, на Ниле флот, ставший исламским благодаря Зубайру, спешно оснащали косыми аравийскими парусами и тут же выводили в открытое море.
— Может быть, они не станут тебя менять? — мрачно проронил Зубайр. — Все знают, что Египет лишь тебя признает.
— Поэтому и сменят, — улыбнулся другу Амр.
Он был готов к такому повороту и подготовил
Здесь было все: фигурки диковинных зверей, мастерски вырезанные из дерева здешними умельцами, — для самых младших, хитроумные костяные головоломки александрийских гностиков — для средних и самый важный подарок — принятый от жрецов меч самого Искандера бин Македа [90] — для старшего, Абдаллаха.
90
Македа, по эфиопским преданиям, родовое имя Олимпии — матери Александра Великого.
Меч был довольно простой, и металл — Амр оценил его со знанием бывалого воина — металл был так себе. Но столь прославленное оружие просто обязано было принадлежать потомству Мухаммада. То, что слово ислама, слово истины и справедливости обойдет весь мир так же быстро, как дело Искандера, Амр уже видел.
Ночь выдалась беспокойной, и, конечно же, Мартина не спала, а только беспрерывно встречала и провожала посланников и гонцов.
— Валентин уже возле Константинополя, — доложили к полуночи. — Его удерживают лишь варвары Амра — выясняют, надо ли пропускать его легионы в город.
Это давало надежду.
— Варвары пропустили Валентина, — доложили через три часа, — сочли своим союзником.
Это отнимало надежду.
— Валентин не хочет брать у тебя денег, — услышала она к четырем утра, — но его сотники не против получить какие-то подарки.
И это был самый сложный момент, потому что становилось неясно, есть ли у тебя надежда. А едва взошло солнце, императрице доложили, что флот Теодора входит в гавань, и Мартина почувствовала, что прямо сейчас все и решится.
— Приведите Грегорию, — распорядилась она, и ее сноха тут же вошла в зал — так, словно ждала за дверью.
— Я не знаю, должна ли это говорить…
Мартине не надо было приглядываться, чтобы видеть: лица на снохе нет.
— Ты о Теодоре?
— Нет, — покачала головой Грегория, — я о своих.
Внутри у императрицы похолодело. Пахло предательством.
— Говори.
— Мои братья говорили и с людьми Аршакуни, и с людьми Теодора — еще вчера. Сразу после коронации.
Мартина замерла, а Грегория собралась с силами и выдохнула последнее:
— Они сговорились вернуться к священным обычаям наших матерей.
— Что?! — приподнялась императрица. — Они хотят снова передавать власть по матери?!
Грегория молча кивнула.
Мартина бессильно осела на трон. Хуже
— Почему ты не сказала об этом вчера?
— Аршакуни и Теодор согласились не трогать моих детей и даже оставить Констанса на троне.
Императрица закрыла лицо руками. Это означало, что ее саму и ее детей ждет то же, что все узурпаторы до единого делали до Ираклия.
— Спасибо, Грегория… — тихо произнесла она, — спасибо, что все-таки предупредила.
Сноха бесшумно скрылась за дверью, и Мартина решительно поднялась с резного трона, подала знак преданным гвардейцам-эфиопам и прошла в спальню к мальчикам.
— Вставайте, дети. Поднимайся, Ираклонас, помоги Давиду одеться…
— Я не прислуга… — буркнул спросонья пятнадцатилетний император. — Где наша Клавдия?
— Клавдии не обязательно знать, что вы уезжаете.
— Куда? — мгновенно проснулся Ираклонас.
Мартина поджала губы. Еще вчера она бы не поверила, что сделает это, но сегодня было только одно место, где ее детям ничего не грозило.
Симон спрыгнул на причал первым, прошел пять-шесть шагов и сразу почуял, откуда Ей грозит беда. Да, формально в кишащем тысячами наемников и уже пылающем Кархедоне опасность была повсюду: руководимые святыми отцами солдаты грабили и поджигали дома несториан, евреев, донатистов и прочих врагов Спасителя. Однако Симон не имел права отвлекаться на чужую смерть; ему следовало чуять главное — точное направление пути, по которому угроза движется именно к Ней.
— За мной! — приказал он и перешел на бег.
И воины сопровождения, двумя параллельные колоннами, один за другим спрыгивали на каменный причал и так же бегом, с обтянутыми кожей щитами наперевес двинулись за ним.
— Туда! — указал Симон на проулок и первым рванулся вперед.
Он и не взялся бы сказать, как, чем он это чувствует и знает. Знание — финальная награда за двадцать восемь лет жесточайшей аскезы духа — просто жило в нем так же, как зрение, слух или обоняние.
— Здесь! — повернул он в следующий проулок и неожиданно врезался в гущу нетрезвых итальянских наемников.
— Смотри-ка, жид! — заорал один, ткнул грязным пальцем в сторону покатого амхарского носа Симона и потянулся за коротким солдатским мечом — А ну, иди сюда…
В следующие несколько мгновений и наемник, и его товарищи были яростно изрублены в куски аравитянами и армянами. После беседы с Симоном на корабле воины понимали, какова цена промедления. А едва Симон выбежал на ту самую площадь, на которой не так давно, на его глазах рассекали укравшего Елену солдата, он остро пожалел, что не может просто подняться в воздух и полететь. В центре площади хищно шевелилась гомонящая толпа наемников, и он чуял: она там, внутри!