Еретик
Шрифт:
— Морок, — обреченно кивнул Кифа.
— И превращение воды в вино?
Кифа напряженно рассмеялся.
— Навести на человека опьянение водой — проще всего. Это умеет делать каждый аскет.
— А как же хождение по воде? А полеты в небе? — заинтересованно засыпал его вопросами Нерон.
Кифа покачал головой.
— Человеку не дано летать в небе, как птица. А Симон — всего лишь человек. Да еще из амхары — ниже родом некуда.
Нерон удовлетворенно потер ладони и повернулся к амхарцу.
— Что скажешь, Симон?
Тот медленно развел руками
— Проверь.
Кифа напрягся. Сейчас и должно было произойти самое главное.
— Я проверю… обязательно, — рассмеялся Нерон. — Мне очень интересно, кто из вас прав. Но какой приз победителю?
— Распятие проигравшего, — спокойно, слишком спокойно ответил амхарец, — пусть он познает законное возмездие.
Симону было все равно, что происходит. Даже неизбежное распятие Кифы не трогало ни сердца, ни ума. Два главных вопроса: что делать с собой и что делать с людьми, так и не были решены.
Он знал, что пророчества говорят о Спасении. Он знал, что если их не исполнить, комета упадет на землю, и все кончится. Что ж, человечество не заслуживало не только Спасения, но даже сочувствия. Но он знал, что виновен в этом он сам — Творец всего сущего. Ибо глина, из которой он их когда-то изваял, была прахом, а прах годится лишь на то, чтобы попирать его ногами.
Однако он знал и другое: внутри каждого их них сияет нетленная частичка Логоса. В нем и самом сияла эта искра Вечности, но, вот беда, теперь он, Творец, попавший в плен собственного творения, был не лучше Кифы. По сути, он сейчас был тем же прахом — злобным, человекоподобным прахом. Постаревшим воином в бабской юбке. Падшим Бабуином, давно уже не помнящим ни о Вечном, ни о Беспредельном.
— И что мне делать с собой?
Ответа не было.
А тем временем не такой уж далекий Везувий исправно выбрасывал очередные порции пепла и пемзы, комета, следуя за движениями ума Симона, поливала землю огненными стрелами, и города поглощали пучины и пропасти, а мир стремительно мчался к своему завершению.
— Все готово, Симон, — осторожно доложил охранник. — Уже утро. Пора начинать.
Симон, сбрасывая ночные видения, тряхнул головой, поднялся и двинулся вслед. Утреннее солнце неярко освещало площадь, полную монахов, рыцарей, купцов, ремесленников и нищих. Нерон — в символизирующем нерушимый союз управляемых им племен плотно сплетенном лавровом венке — стоял на балконе дворца.
— Вот он… вот он… — загудела толпа.
Симон поднял голову. В центре площади возвышалась дощатая конструкция в полсотни локтей высоты — достаточной, чтобы его полет в случае неудачи закончился мгновенной смертью.
— Спасибо, император, — кивнул Симон.
Он оценил усилия Нерона избавить его от позорного распятия, пойди что не так.
— Ты готов, Кифа?
Стоящий здесь же, на ступеньках императорского дворца кастрат побледнел, покачнулся и, наверное, упал бы, если бы его не поддержал второй монах — Павел.
— Это тебе надо быть готовым, Симон, — через силу выдавил он.
Симон усмехнулся. Он видел мысленные заклятия Кифы,
— С огнем играешь… — предупредил Симон и взялся рукой за перекладину лестницы.
— Заклинаю вас, демоны воздушных сфер… — уже ничего и никого не стесняясь, отчаянно и громко залопотал кастрат, — помешайте ему! Душу отдам… лишь бы не на крест…
Симон покачал головой и начал подниматься. Он все еще не знал, как поступить с этим миром и собой. И лишь когда он перевалился на качающуюся под весом его тела и ветра небольшую площадку и начал подниматься, сомнения как-то сами собой отвалились.
Симон встал на колени, затем — во весь рост, оценил положение восходящей над горизонтом необычно яркой сегодня кометы, а затем неторопливо, основательно оглядел город.
— Ну, что, дети мои… вы готовы?
Обрушить комету — всю, целиком — и уйти в Небо вместе со своими творениями, было самым лучшим. Прах к праху. Дух к духу.
«И что будет дальше? Не после Страшного Суда… Позже. После Вечного Блаженства?»
Об этом в Писаниях не говорилось ничего. Ни у кого из пророков так и не хватило ни ума, ни мужества спросить Джабраила о самом главном: что будет после Царства Добра, когда Бог устанет и от приниженного восхищения пресмыкающихся перед ним праведников, и от доносящихся из преисподней проклятий вечно пытаемых грешников.
Симон подошел к краю, раскинул руки в стороны и подставил тело ветру.
«Заклинаю вас, демоны ада… — бубнил внизу Кифа, но его отчаянные, полные ужаса мысли уже затмевались мыслями остальных, — полетит? Упадет?»
Симон вздохнул, шагнул вперед, провалился и отдался струям ветра. Сначала словно с горки скользнул вниз, потом плавно, легко вывернул вверх и пошел на подъем — все выше и выше [95] . В мановение ока вырвался туда, где царил вечный холод, и открыл глаза. Отсюда был виден даже далекий, ритмично плюющийся огнем Везувий.
— Прощайте, дети мои… — произнес он и повернулся на спину, лицом в небо.
На фоне темно-синего неба оранжевая комета была видна особенно ясно — от белых прожилок внутри ее раскаленного туловища до вплетенных в долгий хвост красноватых нитей.
95
Полеты Симона описаны очевидцами, с подробностями, присущими реальным событиям.
«А все-таки… что Джабраил пытался донести до меня в самом конце?»
«Что внизу, то и наверху…» — устами отрока слово в слово повторил Джабраил то, что уже говорил когда-то Гермесу Трисмегисту.
Это могло означать, что угодно. К примеру, что, силой вырвав людей из их животного состояния в Небытие, он вовсе не освобождает заключенного в них, словно в маленьких грязных тюрьмах, Логоса. А, напротив, насилие над волей этих богоподобных существ неизбежно отпечатается в небесах — чем-то не менее худшим.