Эрагон.Брисингр
Шрифт:
Проблема была в том, что у него не было никакого провианта. Воду можно была легко добыть; он мог вытянуть влагу из почвы в любой момент. Найти пищу в этом пустынном месте, однако, было не так уж и трудно, но это ввело его в моральную дилемму, которой он надеялся избежать.
Оромис посвятил многие уроки различным климатическим условиям и географическим областям, которые существовали всюду в Алагейзии. Таким образом, когда Эрагон покинул их лагерь, чтобы исследовать окружающие территории, он был в состоянии идентифицировать большинство растений, с которыми он столкивался. Немногие были съедобны, а те, что были, не являлись достаточно
У Эрагона оставалось всего лишь два варианта, ни один из которых не нравился ему. Он мог бы, как и прежде, вытянуть энергию из растений и насекомых вокруг их лагеря. Если бы он поступил так, то расплатой оказалось пятно смерти на земле, где не осталось бы ничего живого, даже крошечных организмов в почве. Не смотря на то, что это могло бы продержать его и Слоана на ногах, переливание энергии было далеким от удовольствия, поскольку оно не способствовало заполнению их животов.
Или же он мог бы поохотиться.
Эрагон, хмурясь, крутил наконечник своего посоха в земле. После разделения мыслей и желаний с многочисленными животными, мысль съесть кого-нибудь из них вызывала отвращение. Однако, он не собирался ослаблять себя и, возможно ,позволять Империи захватить себя в плен только потому, что он путешествовал без ужина, чтобы спасти жизнь кролика. И как заметили Сапфира с Рораном, каждое живое существо выживает поедая кого-то еще.
«Наш мир жесток, - думал он, - и я не могу измениться, как это сделали... эльфы, может это и правильно не есть мяса, но в настоящий момент мы очень сильно нуждаемся в нем. Я отказываюсь от чувства вины, если обстоятельства принуждают меня к этому. Это не преступление наслаждаться кусочком бекона или форели, или чем-нибудь еще.»
Он продолжал убеждать себя различными аргументами, но все они лишь внушали неприятные ощущения в области кишок. В течении почти получаса он находился в плену своих мыслей, неспособный сделать то, что, как утверждала его логика, было необходимо. Когда он понял, как поздно уже было, Эрагон отругал себя за напрасно потраченное время: он нуждался в каждой минуте отдыха, которую мог бы получить.
Обворовав/обделив себя, Эрагон отвлекся от собственных мыслей и начал исследовать землю, пока не определил местонахождение двух больших ящериц, что вились в песчаном логове; и колонию грызунов, которые напомнили ему помесь крысы, кролика и белки.
– Дейя (Deyja), - произнес Эрагон и убил ящериц и одного из грызунов. Они умерли быстро и без боли, но у него все еще сводило зубы, поскольку он погасил яркий огонь их умов.
Ящериц он достал вручную, переворотив камни, которые скрывали их внизу. Грызуна, однако, он извлек из логова с помощью волшебства. Он делал все возможное, чтобы не потревожить других животных, вынимая тела на поверхность. Знание того, что невидимый хищник может убить их в своих самых секретных тайниках/укрытиях, казалось, сильно напугало животных.
Он распотрошил и очистил ящериц и грызуна, закапывая отбросы достаточно глубоко, чтобы скрыть их от падальщиков. Собирая тонкие, плоские камни, он построил маленькую духовку, зажег огонь между ними и начал готовить мясо. Без соли он не
Будучи меньшим по размеру, грызун был приготовлен первым. Снимая его с лесной духовки, Эрагон поднес мясо ко рту. Он скорчил рожу и остался бы во власти отвращения, если бы не ящерица на огне(?). Эти два дела отвлекали его достаточно, чтобы без размышлений повиноваться жужжащей команде в своей голове и начать есть.
Первый укус был ужасен: он всовывал тушку себе в горло, и вкус горячего жира угрожал тошнотой. Тогда он задрожал и сухо сглотнул дважды - тошнота прошла. После этого стало легче. Он был фактически благодарен, что мясо было довольно мягким, а отсутствие аромата помогло ему забыть о том, что он жевал.
Он поглотил всего грызуна и затем часть ящерицы. Отрывая последний кусочек плоти от тонкой бедренной кости, Эрагон удовлетворенно вздохнул, а затем, поколебавшись, огорчился из-за того, что понял несмотря ни на что, он насладился едой. Он так хотел есть, что скудный ужин показался восхитительным, как только Эрагон преодолел свои запреты.
«Возможно, - он размышлял, - возможно когда я вернусь... если я буду за столом с Насуадой или Королем Орином, и мне предложили бы мясо… возможно, если бы я чувствовал себя подобно этому и было бы грубо отказывать, я мог бы несколько раз укусить… Я буду есть все то, что привык, но и при этом я не буду столь же строг как эльфы. Мера - более мудрая политика, нежели фанатизм, я думаю».
Благодаря свету от углей в духовке Эрагон рассмотрел руки Слоана; мясник находился в одном или двух ярдах от него там, где Эрагон разместил его прежде. Множество тонких белых шрамов перекрещивали его длинные, костистые пальцы, их негабаритные суставы и длинные ногти, которые, когда-то были ухоженными в Карвахолле, но теперь стали слоистыми, поломанными с накопленной под ними грязью. Шрамы свидетельствовали об относительно немногих ошибках, которые Слоан совершил в течение десятилетий. Его кожа сморщилась, провисла и выпирали вены, подобные червям, все мускулы внизу были тверды и скудны(?).
Эрагон сидел на земле и тер руками колени.
– Я не могу позволить ему уйти, - пробормотал он. Если он отпустит его, Слоан разыщет Катрину и Рорана… Это не то, чего хотел бы Эрагон. Кроме того, даже при том, что он не собирался убивать Слоана, он полагал, что мясник должен быть наказан за свои преступления.
Эрагон не был близкими другом Бэрда, но он знал, что тот был хорошим человеком, честным и спокойным, и он вспоминал жену Бэрда, Фелду и их детей с такой же нежностью, как и Гэрроу с Рораном. Эрагон ел и спал в их доме несколько раз. Смерть Бэрда тогда стала ударом для Эрагона, особенно жестоким ударом, и он чувствовал, что семья сторожа заслужила правосудия, даже если они никогда не узнают об этом.
«Что, однако, стало бы надлежащим наказанием? Я отказался становиться палачом, - подумал Эрагон, - только вот сделал себя судьей. Что я знаю о законе?»
Вставая на ноги, он подошел к Слоану и наклонясь над его ухом произнес, "Вакна (Vakna)".
С толчком Слоан проснулся, царапая себя своими жилистыми руками. Остатки его век инстинктивно дрожали, мясник попытался поднять их и посмотреть на окружающую его среду. Вместо этого он остался пойманным в ловушку его собственной ночи.
Эрагон сказал: