Эпиталама
Шрифт:
— Альбер скоро придет, — поспешно сказала Берта. — Он сегодня выступает в суде. Он уехал после обеда. Подождите-ка… Кажется, я слышу, как звякают его ключи. Нет, это не он.
— Выпейте со мной чашечку чая, — говорила Берта, удерживая Кастанье помимо своей воли.
Стоя неподвижно посреди комнаты, он ответил с серьезным выражением лица:
— Нет, спасибо.
Берта не знала, следует ли спросить его об Одетте. Она боялась, как бы он не увидел в этом вопросе намек на их семейную драму. Догадывается ли он, что Альбер уже в курсе дела? Чтобы скрыть свое замешательство, она говорила очень быстро:
— Ну
— Ему не нужно будет мне писать. Завтра я зайду снова.
— В пять часов вы наверняка его застанете. Впрочем, он будет ждать вас, потому что я предупрежу его… Так странно… Я вот сейчас говорю с вами, и мне все время кажется, что я слышу его. Я заметила: часто мне кажется, что он уже поворачивает ключ в замке, и я говорю себе: «Ну, вот и он». И что вы думаете! Оказывается, что нет, это еще не он, но он уже где-то на подходе, и вскоре я действительно слышу, как он отпирает дверь.
«Боже, сколько счастливой беспечности в ее болтовне, — думал Кастанье. — Она может говорить обо всем, что ни придет ей в голову. Какое все-таки счастье быть спокойным!»
— Хорошо у вас здесь, — сказал он, оглядывая гостиную.
Впервые за последние три дня он вздохнул свободнее в этой атмосфере тишины и покоя.
— Такая тишина! — сказал он, прикасаясь к ковру на стене. — У вас толстые стены. Настоящие стены. Нужно жить только в старых домах.
— Может быть, все-таки соблазнитесь? — спросила Берта, приподнимая чайник.
— Нет, мне уже пора идти. В шесть меня ждет Ансена.
Его тонкое лицо нахмурилось от внезапной щемящей мысли, что сейчас ему предстоит говорить с вечно всего опасающимся Ансена, и тот снова будет изводить его своими сомнениями и предупреждениями.
— Итак, завтра я зайду в пять часов, — сказал Кастанье.
— А то заходите сегодня вечером, после ужина?
— Нет, — сказал Кастанье, направляясь к выходу и нервно поеживаясь. — Зайду завтра в пять.
Берта вошла в спальню и села в маленькое кресло возле камина. «Бедная Одетта, не очень-то часто я о ней вспоминаю. Завтра схожу к ней», — думала она, а перед ее глазами стояло застывшее лицо Кастанье, его тревога и неприкаянность — образ мужчины, потерпевшего крах. Сострадая Одетте, она вдруг обрела вновь ощущение собственного счастья. «Портишь вот так себе настроение, злишься по пустякам, но какими мелкими кажутся все эти страдания по сравнению с настоящим несчастьем! Вчера я вывела его из себя своей дурацкой ревностью, причем нарочно, сама не веря в свои подозрения, как будто сознательно хотела его обидеть. Не умею я его ценить, как он того заслуживает… Я даже разучилась понимать его. И это моя вина. Я становлюсь злой».
Берте хотелось обрести прежнее свое равновесие и силы, и она подумала, что ей следует начать жить более активной жизнью, заранее зная, чем будет заполнен каждый последующий час, и испытывая от этого удовлетворение, как в былые времена, когда она пришпиливала в детской исписанный красивым почерком лист бумаги, где был зафиксирован на будущее распорядок ее по-новому организованного существования.
И как в те времена, когда Мари-Луиза сидела возле ее ног у камина в темноте и они шепотом
Открылась дверь, и лампы ярко вспыхнули. Альбер окинул Берту взглядом.
— Иди сюда, посиди со мной, — мягко сказала Берта.
Раскаяние, написанное у нее на лице, тронуло Альбера.
— В этой комнате так жарко, — сказал он. — А тебе разве не жарко?
— Давай, миленький мой, — серьезным тоном начала Берта, когда Альбер сел, — сделаем так, чтобы эти гадости больше никогда не повторялись. У меня расшатались нервы после того вечера. Я сказала явную глупость, и она тебя задела за живое. Естественно, что ты обиделся.
— Это я вспылил. Ответил тебе, совершенно не подумав, — сказал Альбер, в свою очередь решивший взять вину на себя.
— Так странно, — продолжала Берта, которой теперь все больше доставляло удовольствие разбираться со всей строгостью в своих чувствах, чтобы таким образом сократить расстояние между собой и Альбером, — говоришь ужасные слова, причиняешь человеку боль и считаешь себя при этом искренней, хотя в этих словах нет никакого смысла, потому что из легких уколов самолюбия вырастает чуть ли не ненависть друг к другу. Да, ты прав: я живу замкнутой жизнью. Я хочу жить по-другому. Буду теперь рано вставать. Буду больше бывать на людях. Снова займусь кое-какими вещами, которыми занималась, когда не была замужем. Но только прошу тебя, чтобы ты уделял мне немного больше своего внимания.
— Да, — ответил Альбер, подумав о том, что не оставлял в своей жизни достаточно места для Берты. — Да… конечно.
Они взялись за руки, потом обнялись, крепко поцеловали друг друга в щеку, и в этом поцелуе, сладостном, сильном и нескончаемом, сливалась воедино сама их сущность, потревоженная борьбой, успокоенная нежностью.
Они прошли в столовую; садясь за стол, Берта сказала:
— К тебе приходил Кастанье. Завтра он снова зайдет, в пять часов.
— Он ничего не сказал?
— Нет. Но на его лице и так все было написано. Меня удивляет, что Одетта не пришла сразу ко мне поделиться. Завтра я схожу к ней. Она, наверное, предполагает, что мы уже все знаем.
— Я так понял, что с тех пор как это произошло, Кастанье не возвращался домой, — сказал Альбер.
Он думал об охвативших его малодушии и усталости, которые помешали ему ответить Гишару, и добавил:
— Я бы не сказал, что сегодняшний день прошел у меня удачно. Как-то слишком быстро привыкаешь к своей профессии. И забываешь об ответственности, о том, какое значение имеет твоя работа для людей.
Он посмотрел на Берту.
— Я тут встретил Пажо, он спрашивал о тебе. Они едут на Пасху в Биарриц.
Альбер решил в тот вечер отказаться от своего обычного чтения: сидя в кресле, он продолжал говорить с Бертой. Чувствуя, что это стоит ему некоторых усилий, она прошла в спальню и, оставив дверь открытой, начала писать письмо Эмме.
Однако она не могла писать и вернулась в гостиную. Села на колени к Альберу, молчаливая, усталая от пережитого, и прижалась губами к его рту. Открыв глаза, она увидела спокойное мерцание его взгляда. Казалось, он о чем-то размышлял.