Эпиталама
Шрифт:
Господин Виоле сел в кожаное кресло.
— Слушаю вас.
— Знаете, со мной происходит что-то странное, — сказал господин Виоле, вставая и пересаживаясь в другое кресло поближе к Альберу.
Он говорил, улыбаясь, любезно и очень быстро, стараясь непринужденностью тона расположить к себе Альбера.
Глядя на Виоле, Альбер размышлял о новых доводах, пришедших ему в голову этой ночью. Теперь они казались ему слишком уж хитроумными. Во всяком случае, стоило бы еще над ними подумать. Он слушал Виоле с трудом, глядя перед собой затуманенными глазами; ощущение прилива сил и свежести, которое он испытал, приняв ванну, уже почти совсем исчезло, сметенное дурманящей усталостью.
— Прежде всего давайте составим досье, — сказал Альбер, прерывая господина Виоле. — Принесите мне письма, копии счетов, и тогда я скажу вам свое мнение. Не могли бы вы зайти ко мне во вторник… в шесть часов? — сказал он, пробегая кончиком пера по страничке своего блокнота.
Он проводил Виоле до двери и тут услышал донесшийся из кабинета Ваньеза голос Пернотта.
— Только на одно слово, дорогой друг, — сказал Пернотт, увидев Альбера. — Сегодня вечером я уезжаю в Вену.
Пернотт просидел у него час. Как только он ушел, Альбер торопливо схватил старый портфель, которым его отец пользовался так часто, что потертая кожа казалась присыпанной рыжеватой пылью. И прошел в столовую.
— Дайте мне поесть и, пожалуйста, побыстрей, — сказал он Юго, не глядя на Берту.
Он отказался от мысли что-либо менять в своей речи, хотя в своем первоначальном виде она его совершенно не устраивала. «А ведь всего-то и нужен был один единственный час спокойной работы», — говорил он про себя. Он быстро ел, не сводя глаз с часов и машинально повторяя одну и ту же фразу из своей речи.
Однако когда он ехал в автомобиле во Дворец правосудия и смотрел в окно, мысли его погрузились в дремоту и он не думал ни о чем.
Тяжело ступая, поднялся он по ступеням большой каменной лестницы. Он чувствовал себя стариком и каждый шаг наверх давался ему с таким отвращением, словно его там поджидала целая толпа перекочевавших из детства привидений. «Я видел ее сегодня всего несколько минут, — говорил он себе, думая о Берте. — Почему же воспоминание о считанных мгновениях может изменить не только этот день, но даже всю картину мира?»
Жантийо ждал Альбера около входной двери, сидя на скамье рядом с широкоплечим мужчиной. Адвокат в мантии, наклонившись к невысокому, сосредоточенно слушавшему его человеку, что-то говорил ему доверительным тоном, энергично жестикулируя, однако не забыв при этом поприветствовать улыбкой знакомого коллегу. Жантийо смотрел то на проходивших мимо людей, не видя их, то на желтые туфли своего соседа; он теребил рукоятку своей трости, и его сердце сжималось от неопределенного гнетущего страха, который еще больше усиливали хлопанье двери, сновавшие взад-вперед люди и неясный шум, заполнявший здание суда.
Он заметил Альбера и резко вскочил.
— У вас все в порядке? — спросил он, останавливая на Альбере тревожный взгляд.
— Начало в два часа, — сказал Альбер, направляясь к гардеробу; Жантийо, у которого одна щека кривилась от волнения, шел за ним.
Они столкнулись с мэтром Лаказом; на груди у того красовалась ленточка Почетного легиона, а лицо, с готовностью обращенное навстречу любому, украшала пресная улыбочка, так что казалось, он вот-вот схватит и радушно пожмет чью-нибудь руку.
— Пойду схожу в библиотеку, — сказал Альбер, — я скоро вернусь.
Тучный, облаченный в мантию, с каплями пота на лице, мэтр Гишар говорил зычным голосом, который, разносясь, усиливался, а затем
Сидя позади Альбера, Жантийо слушал мэтра Гишара, покачивая головой, и тянулся к Альберу, чтобы передать ему листок с написанной второпях фразой.
Альбер же давно обратил внимание на Гишара, еще на лекциях Арнозана; тогда ему хотелось поближе узнать этого большеголового, немного деревенского, трудолюбивого парня, избегавшего его, казалось, от робости. Теперь-то он уже знал, что за этим сдержанным видом скрывалась неприязнь к нему, сыну знаменитого адвоката, которому улыбались будущее и карьера. За последние годы Гишар сильно растолстел. Во Дворце его ценили. Он стал депутатом.
Не переставая записывать размашистым почерком аргументы своего противника, Альбер отмечал про себя и его жирный затылок и жест, которым он вытирал лоб, — все раздражало его в этом крепком человеке, по-видимому, довольном своей силой и своими успехами. Он понимал, какой властью обладают энергично повторяемые доводы здравого смысла, и почувствовал, что убедительно опровергать аргументы противной стороны можно было бы как раз с помощью того рассуждения, что наметилось у него в голове прошедшей ночью. Когда он поднялся с места, у него возникло чувство, что слова сейчас придут сами, выкристаллизовавшись из кипения мыслей, и он решил отказаться от заранее подготовленной речи и сымпровизировать свое ответное выступление на новой основе.
Сохранив прежнюю вводную часть выступления, он начал очень просто, словно для того, чтобы Гишар в полной мере ощутил изысканность его ораторской манеры.
Он видел сидевшего на возвышении председателя суда Фродена, слегка наклонившегося в его сторону и внимательно, с карандашом в руке слушавшего его; не сводя с него глаз и все время обращаясь к нему, Альбер на самом деле говорил для Гишара, который знал все детали тяжбы и мог по достоинству оценить силу его доводов.
Однако, продолжая свою речь, по-прежнему пристально глядя на Фродена и пытаясь одновременно нащупать в папке легко узнаваемый по толщине доклад Шуанара, он вдруг почувствовал, что председатель, не меняя своей сосредоточенной позы, уже больше не слушал его, как раньше; по мере того как он упорно продолжал приводить аргументы, он все больше осознавал, что его слишком хитроумные, хотя и правильные слова аудиторию не трогают.
Гишар возобновил свои утверждения. Альбер хотел было ответить, используя более грубые и убедительные доводы, которые он набросал в самом начале, но тут его охватила внезапная усталость, как в тот момент, когда он поднимался по лестнице, думая о Берте, и он отказался от повторного выступления.
Он вышел вместе с Жантийо.
— Я положил записку в дело; в ней они найдут детали, необходимые для оформления постановления, — тихо сказал Альбер Жантийо, сталкиваясь со своими коллегами в узком дверном проходе.
Заметив, что Жантийо выглядит расстроенным, он тотчас начал приводить логические доводы, которые он так часто повторял своему клиенту, всякий раз черпавшему в них поддержку.
— Ну да о чем тут вообще говорить?
Однако на этот раз встревоженный Жантийо слушал его рассеянно и равнодушно. Он думал о судьях, чей образ запечатлелся у него в голове.
— Что, месье у себя? — вполголоса спросил Кастанье.
Ничего не ответив, Юго открыл дверь в гостиную и впустил его.