Эпиталама
Шрифт:
Она говорила охотно и любезно, но немного натянуто. Ей хотелось понравиться другу Альбера, но она чувствовала, что у него уже сложилось о ней неправильное представление и что произносимые ею слова, вопреки ее усилиям, лишь усугубляют это впечатление.
— Вы часто бываете в обществе?
— Нет, что вы. Мы ужасные домоседы. Альбер терпеть не может выходы в свет.
— Альбер терпеть не может свет, — повторил Ансена, поправляя ветку мимозы. — Как красиво смотрится мимоза в этой голубой вазе! Прямо грозди пыльцы. Так вы считаете, что Альбер терпеть не может свет?
Ей показалось, что в словах
Ансена заметил, как лицо Берты вдруг стало озабоченным и словно осунулось. Чтобы прервать молчание, он сказал:
— Альбер слишком много работает. Когда работаешь, то не чувствуешь, сколько на это уходит сил. Альбер просто помешан на работе: он такой увлекающийся. Хотя и считается, что мужчины думают только о своих делах, но я, например, только и замечаю вокруг себя других людей, которые буквально убивают себя.
Берта рассеянно слушала. В гостиную вошел Альбер с письмом в руке, и Ансена встал.
— Что, уже началось? — спросил Альбер, торопливо снимая пальто.
Они вошли в темный зал, заполненный неясными очертаниями бледных лиц в поблекшей позолоте лож.
— Проходи вперед! — вполголоса сказал Альбер, когда Берта застыла, завороженно глядя на близкую, освещенную сцену.
Она села рядом с Альбером, не отрывая глаз от сцены. Яркий свет удачно оттенял грим и костюмы. В зале еще слышалось покашливание, приглушенное движение, дыхание толпы, которая шевелилась, словно зажатая в тисках дурного сна.
— Они говорят слишком быстро, — сказала Берта.
Она взглянула на утонувшего в кресле Альбера.
— Ты не жалеешь, что мы пошли? — спросила она.
— Нет. Ты лучше смотри спектакль.
Она уже не обращала внимания ни на детали декораций, ни на звук голосов, ни на странное оживление этих настоящих и в то же время ненастоящих людей; мало-помалу ее стали интересовать, потом волновать и, наконец, потрясать столь понятные ей страдания, и теперь Берта уже разделяла те чувства, которыми жили герои пьесы. Наблюдая за этим вихрем эмоций, вглядываясь в размытые контуры еще незнакомого ей мира мужчин и женщин, она дала волю слезам, потрясенная тревогой, охватившей ее сердце, слишком уж беззащитное перед любовными страданиями; она положила руку Альберу на колени и сжала его ладонь, чтобы приблизиться к нему и немного успокоиться.
Сосредоточившись на спектакле, он рассеянно держал руку Берты.
Она высвободила пальцы и в этот момент заметила в глубине ложи какого-то мужчину, который склонился над молодой женщиной. Она вспомнила, что однажды, когда ей было восемнадцать лет, Альбер уже приводил ее в этот театр. Они сидели тогда, затаившись в тени ложи, и она все время чувствовала его взгляд на своем лице.
— Ты помнишь? — спросила она вполголоса.
— Не надо разговаривать! С тобой просто невозможно смотреть спектакль!
Она услышала этот раздраженный голос, прозвучавший как раз в тот момент, когда сердце ее было так беззащитно, и ее охватило чувство, похожее на ужас.
Она встала и скользнула мимо колен сидевшей рядом дамы.
— Это просто невыносимо! — проворчал, опуская сиденье и провожая ее взглядом, пожилой
Столкнувшись с билетершей, она спокойно сказала:
— До чего же душно в зале!
Появился Альбер. Увидев гнев в его глазах, она быстро поднялась по лестнице, прошла по коридору и остановилась возле застекленной двери.
— Да что на тебя нашло? — закричал Альбер, подбегая к ней. — Ты что, с ума сошла?
Берта пыталась открыть дверь. Она уже не знала, почему вышла из зала. Она только слышала его гневный голос.
— Да оставь же ты эту дверь в покое! — крикнул он, хватая ее за руки.
В зале аплодировали.
— Ну объясни же мне наконец, в чем дело, — уже тише сказал он.
Увидев людей, спокойно идущих по коридору в их сторону, Берта сделала над собой усилие, словно пытаясь пробудиться от кошмарного сна.
— Ответь все-таки мне, — сказал Альбер. — Ты же видишь, как смешно мы выглядим.
— Пустяки. Мимолетное ощущение. Чуть позже я тебе объясню. Это все пустяки.
Когда они вышли из театра, Альбер взял Берту под руку.
— Давай пройдемся пешком. Приятно подышать свежим воздухом. В театре всегда такой спертый воздух.
И мягко добавил:
— Ну, объясни мне, почему ты вышла. Теперь-то ты можешь мне объяснить.
— Сейчас я уже и не помню. Наверняка это от усталости. Давай больше не будем об этом думать.
— Пойми, мало ли какие у нас бывают странные порывы; поддаваться им нельзя, — медленно проговорил Альбер низким голосом. — Плохие привычки часто становятся причиной нервных заболеваний. Надо уметь владеть собой.
Он замолчал, взглянув на обогнавшую их компанию мужчин и так же энергично продолжил:
— Человек всегда в состоянии держать себя в руках. Мы запасаемся моральными силами так же, как кислородом. Вот я, например, одно время боялся переходить улицу, и этот страх буквально бросал меня под машины. А потом усилием воли я заставил себя ходить спокойно. И теперь преодолеваю расстояние от одного тротуара до другого без малейшего колебания. Я помню, что, одержав эту маленькую победу над своей нервозностью, я сумел преодолеть раздражение и в более серьезной ситуации. Например, сдержался и не ответил резкостью на одно неприятное письмо, что могло бы мне потом здорово навредить. Приблизительно тогда же, в одной критической ситуации, я проявил сдержанность именно потому, что был, как говорят спортсмены, «в хорошей форме»… А ты вот, мне кажется, часто бываешь нервной. Помнишь ту небольшую ссору у Бегуэнов, мы потом ее не обсуждали… И вчера вечером тоже. Это все нехорошие признаки. Раньше у тебя характер был ровный. Я помню, как мне нравились в тебе спокойствие и мягкость.
Они шли в потоке людей, возвращавшихся из театров, мимо закрытых, темных магазинов. По бульвару, освещенному высокими круглыми электрическими фонарями, проносились автомобили, дребезжа, словно охваченные внезапным приступом лихорадки.
Берта слушала ровный красивый голос мужа. Она даже не думала оправдываться. Она хорошо знала за собой ту непонятную обидчивость, которая теперь стала внушать ей опасения, потому что Альбер заговорил об этом. А что, если этот недуг будет усиливаться; что, если она и в самом деле слабая, раздражительная, взбалмошная, и он разлюбит ее?