Эпиталама
Шрифт:
— Вы тонете в стакане воды, — говорил ему Ваньез, перенявший у господина Пакари неторопливый и уверенный стиль работы.
Альбер оставил Ваньеза работать у себя. Раньше его удивляло, как это отец терпит такого неприятного сотрудника. Но теперь он находил опору в порядках, заведенных господином Пакари. Он долго колебался, прежде чем изменить то, что раньше больше всего критиковал, а решившись на перемены, подсознательно думал о том, одобрил бы отец его действия или нет. Без Ваньеза, для которого ведение дел господина Пакари давно стало привычным занятием и который прекрасно разбирался во всех процедурах, Альберу было бы не обойтись.
Однажды вечером в гостях у господина де Солане председатель суда Браншю сказал Альберу: «Мой старый друг Русс как-то говорил мне о вас. Во Дворце вас ценят, ваш отец был бы доволен. Не хотите ли поужинать у меня на следующей неделе… В четверг… Там будет несколько наших друзей…»
Альбер стоял, согнувшись в легком почтительном поклоне, слушая Браншю, когда к нему подошла госпожа де Солане.
— Господин председатель, мне очень нужна ваша помощь, — сказала она с ослепительной улыбкой, запрокидывая назад голову и показывая длинную, украшенную массивным ожерельем шею. — Вы только посмотрите на этого молодого человека, он не хочет жениться. Разве это благоразумно? От любви к нему умирает самая очаровательная девушка в мире.
— Мадам… мадам… — говорил Альбер, не переставая улыбаться.
— Право же, Альбер, — продолжала госпожа де Солане, возвращаясь к камину.
Она заговорила тише, стараясь четко произносить слова, чтобы не была заметна ее шепелявость.
— Вы разве не находите, что мадемуазель Алларэ совершенно очаровательна? Она умна, у нее дивный голос…
— Но я ее не знаю! — отвечал Альбер, всплеснув руками.
— А вот она вас видела, это я знаю точно. Послушайте, приходите-ка на вечер к Даркурам. Я ей ничего не буду говорить…
Той зимой Альбер часто выезжал в свет. Дома он наспех проглатывал ужин, рассеянно и нервно ковыряя в тарелке и поторапливая прислуживавшего ему Юго; потом он переходил в гостиную, падал в кресло и закрывал глаза, чувствуя себя совершенно разбитым, будто весь день ходил пешком. Ему хотелось пораньше лечь спать, но он помнил, что должен быть на очередном вечере. Нельзя сказать, чтобы Альбер очень стремился к обществу. Тем не менее он вставал, включал в спальне лампу, брился. Закончив туалет, чувствовал себя отдохнувшим. Он жалел, что так бестолково должен был тратить вновь появившиеся силы, и нередко, уже в вечернем костюме, присаживался опять к письменному столу и открывал какую-нибудь книгу.
Однажды так между делом он пролистал роман, который, как ему казалось, он давным-давно читал. Закрыв книгу, он вдруг подумал: «Я находил в этом произведении красоты, которых там не было и в помине, а истинных его достоинств не понимал». У Альбера появилось желание перечитать все читанные раньше книги. Даже философия, всегда казавшаяся ему праздным занятием, теперь влекла его к себе. Ему хотелось выучить итальянский. «Я осилю его за три месяца; только в моем возрасте и можно работать по-настоящему», — размышлял он. Днем, когда он занимался делами, ему вдруг приходила охота почитать что-нибудь новое, и он с энтузиазмом начинал
На несколько дней в Париж должен был приехать Ансена, и при мысли, что он снова увидит друга, Альбера охватывала радость. Он чувствовал, как его вновь охватывает жажда деятельности. Новый образ жизни отвечал его натуре: «Сильно я все-таки изменился, — говорил он себе. — Что это, кризис роста, потребность выразить себя, необходимая для дальнейшего развития? А может, в сущности, я все тот же?» Он работал, выезжал в свет, говорил, все время находился в движении и ждал новой встречи с Ансена, чтобы понять самого себя и вместе с другом поразмышлять над смыслом, опасностями или же преимуществами этого его странного состояния.
Услышав голос Ансена в кабинете Ваньеза, Альбер перестал диктовать письмо.
— Я очень рад, — сказал он, улыбаясь и пожимая руку Ансена. — Пойдем отсюда. Поговорим по дороге. Ты ведь не был в Париже уже целых два года, вот мы и пообщаемся. Поужинаем в ресторане. Ну как, ты собираешься возвращаться в Экс? Пойдем к Елисейским полям, — говорил Альбер, пропуская Ансена вперед, чтобы идти с правой стороны.
— Я надеюсь получить назначение в Париже. Все зависит от Монгура. Мне известно, что ко мне он относится хорошо.
— Вот было бы замечательно, если бы ты вернулся в Париж! Хотя тебе ведь и в Эксе было неплохо. Славный старый университет… В общем, у тебя было много свободного времени. Кажется, у вас там часто дуют ветра?
— У меня три лекции в неделю.
— А! Это приятно, когда много свободного времени. Посмотри, какой здесь прекрасный вид! — сказал Альбер, останавливаясь на мосту, чтобы задержать Ансена; тот шел слишком быстро, так что беседовать было неудобно.
— Моя жизнь так сильно изменилась, — добавил Альбер.
Но Ансена, казалось, не слышал этих слов, и Альбер вдруг заметил, что лицо друга сильно постарело и приобрело какое-то новое выражение: Ансена казался более погруженным в себя и более равнодушным.
Альбер решил, что подождет, а за ужином поговорит с ним как следует, и они молча помчались дальше, полностью сосредоточившись на торопливой и бесцельной ходьбе.
Устав от этой стремительной гонки, Альбер предложил зайти куда-нибудь поужинать.
Они вошли в ресторан и сели у открытого окна, из которого была видна оживленная улица.
— В это время года дыня совсем безвкусная, — сказал Альбер.
Он отодвинул тарелку, отпил вина и сказал, глядя на Ансена:
— Понимаешь, мне жаль времени. Любого рода деятельность — не более чем пикантное развлечение.
— Похоже, ты становишься светским человеком, — сказал Ансена.
Альбер понимал, что в его образе жизни Ансена не видит ничего, кроме суеты. Доверительность их отношений, которую так ценил Альбер, постепенно стала исчезать. И это тайное неодобрение, проявлявшееся в слегка ироничном и равнодушном тоне Ансена, леденило душу Альбера чувством внезапной утраты, лишало его уверенности в себе; однако он продолжал возбужденно и многословно говорить обо всем без разбору, чтобы рассеять эту напряженную, тягостную атмосферу мучительного молчания и фальшивых слов, особенно невыносимую именно потому, что они так хорошо знали друг друга.