Эпиталама
Шрифт:
Эдуар продолжил свой рассказ:
— Даже на самые простые вопросы нельзя ответить, пока не изучишь все как следует. Почему, например, малиновка поет зимой, тогда как большинство птиц поют только весной, в брачный период? Пара малиновок осенью не разлетается насовсем, а зимой они не присоединяются к стае, как другие птицы. Самец малиновки всегда держится неподалеку от своей подруги; возможно, именно этим и объясняется своеобразие его пения, — говорил Эдуар, стараясь, насколько это возможно, завуалировать свои объяснения в присутствии Берты, хотя обычно о явлениях природы он говорил при ней более откровенно.
Возвращаясь
Завернувшись в накидку и надев красный берет, она часто бродила по окрестностям. На дороге, ведущей в Сент-Илер, при ее приближении с высокого куста ежевики слетела целая стая воробьев; потом птицы собрались чуть поодаль в ореховых зарослях, чтобы затем снова, завидев ее, перелететь на соседнее дерево. Взгляд ее привлекали и тонкие ветви прозрачной лесной поросли, и мутная вода во рву, и холодный блеск затопленных низин, и квадрат вспаханного поля. Посреди этого серого пейзажа, безмолвного, лишившегося своих летних красок, но ставшего от этого еще более утонченным, более хрупким и строгим, она чувствовала в себе отстраненность от своего прежнего, предосудительного счастья.
По вечерам она иногда доходила до Седры со стороны болот, вновь зазеленевших от зимних дождей. Когда илистый прилив вздувал реку, со стороны моря меж травянистых берегов плыли парусные лодки, а поднимавшаяся вода разливалась по окрестным землям через сеть рвов, наполняя отдаленные рыбные садки и солеварни слабыми всплесками, запахами моря и ощущением необычайного изобилия. На западе небо становилось багряным, и среди темнеющих пригорков на мгновение вдруг высвечивался лоскут водной глади.
Стоило возвратившейся домой Берте заметить издали силуэт почтальона, как она, поддаваясь какой-то неожиданной тревоге, прибавляла шагу, чтобы догнать его, словно все время ждала письма.
— Для нас ничего нет? — спросила она так однажды вечером, остановив почтальона на дороге.
Ей были видны только его освещенные фонариком руки, искавшие в своем ранце почту для Шаппюи.
Он протянул ей большой конверт, в каких обычно рассылают уведомительные письма. Она вскрыла его и подошла к фонарю, возвышавшемуся над решеткой газового завода. В письме сообщалось о смерти господина Пакари. Она узнала на конверте почерк Альбера.
«Господин Пакари умер», — повторяла про себя Берта, идя быстрым шагом, словно спешила сообщить столь невероятную новость. Однако дома она поднялась прямо к себе. Она перечитала письмо:
«Господин Альбер Пакари, господин Артюр Пакари, господин и госпожа Боск… Семьи Дютаста, Питави…»; ее глаза возвращались к имени Альбера, и она долго разглядывала его почерк на конверте.
Она решила, что просто возьмет и напишет ему, как друг, разделивший его боль.
Она села за письменный стол.
Вот здесь же, перед шеренгой маленьких выдвижных ящичков, робея и тревожно прислушиваясь к приближающимся шагам, когда-то она написала свое первое письмо Альберу. Она вспоминала сейчас то
Среди ночи Берту разбудила гроза. Ветер, с приглушенным свистом рвущийся в окна, временами стихал, и тогда по старому дому начинали гулять странные, жалобные звуки, похожие на скрип отворяемой двери, на шорох легких шагов по шаткой лестнице, на осторожный, торопливый шелест шелкового платья.
На следующее утро по небу неслись свинцовые тучи, которые, казалось, вот-вот разразятся дождем. Берта вышла в сад, чтобы поднять оторвавшийся от подпорки розовый куст; от ветра, теребившего ей платье и волосы, у нее заледенели руки. Она бегом вернулась в гостиную.
Дверь с силой захлопнулась. Сверху доносились быстрые шаги и раздраженный голос Эммы, заглушавший плач и крики ребенка. «Это ветер их так беспокоит, — подумала Берта. — Сегодня у всех ужасное настроение».
Госпожа Дегуи вошла в гостиную еще более неровной и семенящей, чем обычно, походкой и уселась рядом с Бертой. Она пожаловалась на Розу, все время затевающую ссоры с Ортанс, потом заговорила о том, что маленькую Клер плохо кормят; о том, что дети ее утомляют и что в парижской квартире у нее уже все наверняка покрылось пылью. Так она и перескакивала с одной темы на другую, озабоченная и слишком многословная.
— Ты что, хочешь вернуться в Париж? — спросила Берта.
— Они стараются экономить, — говорила госпожа Дегуи, глядя в окно и слегка хмуря брови, как бы продолжая думать о своем и не слыша вопроса Берты. — Только зря они держат Жана. Сад обходится им слишком дорого. А сколько им стоил один только огород!
Берта не стала повторять вопрос.
Ночью, едва она легла спать, в комнату со свечой в руке вошла госпожа Дегуи. Она присела рядом с дочерью и развернула какую-то бумагу.
— Я пошлю еще семьсот франков нашему хозяину.
— Но ведь здесь ты все равно не платишь за квартиру. Какая разница — останемся мы в Нуазике или будем жить в Париже, все равно в течение двух лет этих расходов нам не избежать.
— Мы там все оставили в беспорядке.
— Ты не ответила на мой вопрос! — нетерпеливо повторила Берта.
— Ну и холод же у них в доме.
— Ответь мне! — воскликнула Берта, приподнявшись в постели, но госпожа Дегуи уже удалялась к себе в комнату.
За отговорками Берта угадывала подлинные намерения госпожи Дегуи, стремившейся вернуться в Париж. Она знала мотивы этого решения, связанного с некоторыми давно ей известными особенностями характера матери. Госпожа Дегуи не любила жить подолгу на одном месте и легко поддалась на уговоры Ортанс, мечтавшей побыстрее уехать. Берта подумала о причудах матери, и возвращение в парижскую квартиру, к прежней жизни показалось ей еще более тягостным; ей стало совсем невмоготу терпеть эту неволю, когда все время приходится сдерживать напор взбалмошной, вызывающей раздражение материнской натуры.