Эпиталама

Шардон Жак

— Мой отец дал бы вам квалифицированную консультацию, я дилетант.

— Взгляните на эту вывеску. Она сделана из эмали. У эмали хорошо сохраняется глянец, но она легко трескается; видите, эта вывеска уже повреждена. Сколько, вы думаете, она может стоить? При том, что размеры у нее небольшие. Она стоит, по крайней мере шестьдесят франков.

Они остановились перед кафе.

— Давайте присядем снаружи, — сказал Катрфаж, — чтобы мне не упустить Сомбара.

Он зажег сигарету, держа ее кончиками своих длинных, слегка дрожащих пальцев, и оживленно посмотрел на Альбера.

— Разумеется,

существует много способов, но нужно добиться блеска такого же, как у эмали.

С сосредоточенным видом он извлек из кармана две небольшие голубые пластинки и положил их на стол.

— Даже рассматривая это с самого близкого расстояния, никакой разницы вы не обнаружите, — сказал он, не отрывая глаз от пластинок.

Катрфаж сообщил, во сколько обходятся такие вещицы, и поведал Альберу еще кое-какие детали, касающиеся их производства. Он знал, что полезным тут может оказаться чуть ли не первый встречный; он упивался собственными словами, в которых отчетливо ощущалась жажда разбогатеть. Он вдруг встал, взял за руку какого-то стоявшего к ним спиной мужчину и, мягко подталкивая, потащил его в глубь кафе. Потом он вернулся к Альберу.

— Вы думаете, что предпринимательство сводится к скучной бухгалтерии или к разбойничьим подвигам? Что до меня, то я, например, встречал в основном честных людей. На обмане далеко не уедешь. Понимаете, предпринимательство — это ведь и психология, и упорство, и чутье на конъюнктуру и спрос… Вот вы, например, пытаетесь убедить будущего компаньона в успехе задуманного вами дела… Как вы думаете, что повлияет на его решение? Вовсе не достоинства самого предприятия — зачастую он ничего в нем не понимает, — а чистая случайность, скажем, его настроение, темперамент — некие исходящие от вас токи…

— А что с тем черепичным заводом, о котором вы мне рассказывали? — спросил заинтересовавшийся деятельностью Катрфажа Альбер.

— А! Завод в Монастире, — произнес он, наблюдая за вереницей прохожих. — То было мое первое дело… очень хорошее дело… Кастанье вложил в него сорок тысяч франков. Не хотите поужинать со мной? — спросил он внезапно. — Может быть, придет Кастанье.

— Нет, — сказал Альбер. — Я буду занят. Сегодня приезжает Ансена, я договорился поужинать с ним.

— Тогда подходите к нам в театр «Антуан».

— Посмотрим.

— Посмотрим, — повторил Катрфаж, прикуривая сигарету и не отрывая взгляда от непрестанно снующих туда-сюда людей на тротуаре. — Я не рассчитываю на вас. Как, скажу я вам, не рассчитываю и на «посмотрим», исходящее от Кастанье. Но он поэт, и к тому же влюблен. Сдается мне, его Элен доставляет ему немало хлопот. Она по-прежнему хороша.

Лицо его опять приняло серьезное выражение, он встал и прошептал: «А вот и Сомбар…»

Альбер медленно поднялся по лестнице Дворца правосудия.

По просторному вестибюлю перемещались, кто величественно, а кто крадучись, люди в черных мантиях. Они удивительно напоминали маски, тщательно подобранные к мантиям: одни походили на моряков, морщинистых, с короткими бакенбардами, другие — на влиятельных господ. В этой задрапированной

темными тканями толпе статистов попадались и обыватели, озабоченные своими проблемами. Одна из групп, более тесная, чем остальные, образовалась на ступеньках лестницы.

Альбер пересек выстланный плитами необъятный зал, в который едва проникал дневной свет, и где шум шагов терялся в звучном шепоте сводов.

У совещательной комнаты в запруженном толпой проходе люди с красными от усилий лицами, вытянув руки, старались протиснуться к двери, то открывающейся, то вновь закрывающейся. В зале, прижавшись друг к другу, стояли мужчины и женщины, образовывая неподвижный кортеж перед возвышением, на котором председатель суда Браншю, освещенный лампой, резким, быстрым и низким голосом выносил приговоры.

Альберу, который должен был вручить Браншю документы, пришлось дожидаться своей очереди, и он стоял, стараясь не смотреть на все эти лица, не в силах избавиться от давления и вони напирающего на него стада. Выполняемые им функции писца и посыльного тяготили его. Он подумал о Катрфаже и о занятии, которое могло бы разбудить его жизненные силы. Он представил себя оказавшимся вдали от всего привычного, может быть, где-нибудь на Востоке… безвестным, работающим в поте лица… Прервав этот полет фантазии и мысленно улыбаясь, он сказал себе: «Я сейчас похож на человека, который, страдая во сне от несварения желудка, предается мечтам о еде».

Иногда по вечерам, прежде чем вернуться домой, господин Пакари подолгу засиживался в кабинете Ваньеза и беседовал с ним о политике и литературе. Ваньез, проворный и напряженный, стремящийся во всем угодить господину Пакари, заранее угадывал желания хозяина.

Вот и на этот раз Ваньез отправился домой лишь после того как господин Пакари ушел от него. Когда Ваньез спускался по лестнице, на губах его играла улыбка.

Альбер остался сидеть за столом. Он попытался было читать, но тут же стал думать об Ансена, который должен был прийти вечером.

Он встал и прошел в библиотеку, нетерпеливо ожидая короткого, возникающего от легкого прикосновения пальцев звонка, который вот-вот должен был раздаться среди тишины.

Войдя в столовую, Альбер посмотрел на оставленную им еще утром на буфете бутылку вина, вернулся в библиотеку, снова прошелся по столовой, потом в раздумье сел на стул.

Он прислушивался, напрягшись в ожидании этой еще не наступившей, но неотвратимой минуты, когда тишину должен был пронзить звонок.

И вдруг он услышал голос Юго в прихожей, открыл дверь и увидел Ансена.

— Как дела? — спросил Альбер, ласково беря друга за локоть.

Ансена легкой поступью вошел в библиотеку.

— Мой поезд придет только в полшестого, — сказал он.

— Ты был в Круане? — спросил Альбер.

Встреча их протекала спокойно и почти в безмолвии, но глаза того и другого искрились удовольствием.

Они вскользь расспросили друг друга о событиях минувшего лета, как бы желая быстрее покончить с этим, чтобы насладиться радостью встречи.

— Твой отец ужинает не с нами? — спросил Ансена.