Эпиталама
Шрифт:
— Он ужинает у Дюброка… Он, ты знаешь, часто бывает в гостях… Мать составляла ему компанию… Он всегда терпеть не мог одиночества…
Ансена сел у лампы, и ее свет падал ему на волосы; он загораживался ладонью, устремляя на Альбера взгляд своих маленьких ласковых глаз. Какое-то непонятное чувство робости помешало ему ответить. Однако друзья понимали друг друга и так: их отношения все еще оставались необыкновенно трогательными, пребывавшими в стихии нескончаемого детства.
— Кастанье я с тех пор больше не видел, — сказал Альбер, положив
— Нет, но Катрфаж мне о ней рассказывал. Кажется, она дочь какого-то художника? И встретил он ее в Германии.
— Ты припоминаешь наш приезд во Франкфурт?
— История с твоим бумажником! — воскликнул Ансена, по своему обыкновению медленно жуя пищу, как будто ему совсем не хотелось есть.
При этом воспоминании они, глядя друг на друга, одновременно улыбнулись.
— Кастанье не было тогда во Франкфурте, он присоединился к нам только в Бонне, — сказал Альбер, отстраняя блюдо, которое предлагал ему Юго, и не отрывая глаз от Ансена. — Мы ведь тогда еще не были с ним знакомы?
— Верно, — сказал Ансена, — прошедшие события так переплетаются одно с другим. Надо было бы записывать даты. У воспоминаний нет возраста.
— Это «О-Брион-Лариве», — сказал Альбер, глядя, как Ансена осторожно наливает себе в бокал вина. — В восемнадцать лет у Кастанье был талант… А сейчас я что-то уже давно ничего его не читал. Полагаю, он собирается с мыслями… хотя, скорее всего, все его мысли заняты красоткой Элен…
— Талант у него был, но он ведь мог его и потерять.
— Думаю, у Кастанье не хватает воли. Слишком уж он богат.
— Когда не хватает воли, это значит, что отсутствует и нечто другое.
— Да… — сказал Альбер, — нечто другое.
Они понимали друг друга с полуслова, и все их речи были направлены не на поиск предмета спора, а на сближение мысли.
— Ладно, дорогой мой, — сказал Ансена, вставая из-за стола. — Я пошел спать. Когда проведешь день в поезде, голова как не своя.
— Я провожу тебя, — тут же сказал Альбер, готовый для друга идти хоть на край света, вовсе не замечая того, что вечер-то у него пропал.
Они шли по темному и абсолютно пустынному бульвару Сен-Жермен. Затрещал и тронулся с места, пофыркивая, какой-то автомобиль.
— Собираюсь участвовать в конкурсе на должность преподавателя права, — сказал Ансена.
Альбер взял друга за локоть и стал расспрашивать. Однако Ансена, считая, что это дело касается только его одного, перевел разговор на другую тему.
Они расстались, не пожимая друг другу рук.
На протяжении трех недель Альбер не выходил из дома: обнажившая нервы болезненная сосредоточенность на своих душевных переживаниях отдалила его даже от друга. А потом, однажды днем, он отправился к Ансена.
Ансена не стал расспрашивать Альбера о причинах этого приступа одиночества, а только лишь посмотрел на него
— Ты работаешь? — спросил Альбер, опускаясь на стул. — Я просто восхищаюсь тобой. Что-то еще изучаешь! Мне, например, не хочется даже читать. Я уже не могу впитывать чужие мысли. Я слишком переполнен самим собой. Сейчас я испытываю потребность расходовать свою энергию. Мне хотелось бы работать, но работать руками, пускать в ход не ум, а свои деловые качества. Стать торговцем, фермером…
— Это пройдет, — сказал Ансена. — Заявляю тебе это со всей ответственностью тридцатилетнего мужа. В таком возрасте начинаешь опять любить книги…
Он заметил в глазах Альбера выражение беспокойства и тотчас добавил:
— Впрочем, это не столь важно. Прежде всего надо по-настоящему чувствовать, быть открытым для всего нового…
Ансена всегда верил в счастливую звезду Альбера; он культивировал в себе эту роль доброго наставника и, не жалея усилий, старался приободрить друга.
Однако Альбер более не ждал от себя ничего значительного. Но, отказываясь принимать на веру слова Ансена, показавшиеся ему преувеличением, он тем не менее ощутил новый прилив сил от поддержки друга, его уважения к своему настроению и проявлений его нежности и участия.
— Ну что ж! Посмотрим!
Он машинально взял в руки лежавшие на одном из кодексов «Избранные страницы» Паскаля, раскрыл это небольшое школьное пособие, хранившееся у Ансена с детства, опять закрыл и благоговейно положил его на стол.
Ансена проследил за жестом Альбера, потом взгляд его задержался на распятии, которое висело над скромно убранной кроватью.
Альбер знал, что во время раздумий Ансена часто инстинктивно обращает свой взор к распятию. Он не задавался вопросом, как эта вера уживается с его аналитическим умом. Они интуитивно чувствовали друг друга, в их отношениях царила полная ясность.
Альбер вернулся домой. Он решил, что каждый день хоть немного своего времени будет посвящать чтению. Однако стоило ему усесться за стол перед раскрытой книгой, как он тут же вспомнил о милой его сердцу городской суете, о кипящей в это время суток уличной жизни и быстро вышел из дома.
Ему показалось, что в одной часовой лавке мелькнуло лицо госпожи де Солане, и он повернул обратно; настенные часы в магазине показывали шесть часов. «Может быть, малышка Берта как раз в этот момент стоит у окна», — подумал он.
Дом, в котором жили Дегуи, вырисовывался на фоне темнеющей улицы. Его белые стены создавали впечатление, что он стоит особняком от остальных зданий. В двух окнах первого этажа горел свет. «Это гостиная», — сказал себе Альбер.
Он вошел в небольшую застекленную прихожую. Заметив сидящую в своей комнате консьержку, он спросил:
— Здесь живет госпожа Дегуи?
— Да, на втором этаже, над антресолями.
— А мадемуазель уже вернулась?
— Да, только что.
Он поднялся по лестнице и остановился перед дверью госпожи Дегуи.