Эпитафия
Шрифт:
Пространство вокруг задрожало, заколебалось, как колеблется резонирующее стекло. Нет… Это я растворяюсь от страха, метаюсь во все, никакие стороны… Могучий, заботливый голос обращается ко мне, доносясь со всех сторон, начинаясь во мне. Он успокаивает и насыщает силами.
– Не бойся душа! Не страшись и говори со мной на равных, пусть для тебя ничего не значит, что я есть Смерть. Это место, самое безопасное из всех – недры твоей души. Именно здесь ты рисовал свои ночные кошмары и прекрасные грёзы.
Её речь резко оборвалась, почеркнув насколько тихое ничто царит в этом месте, отметив место для моих вопросов, но все вопросы тут же рассыпались, потерялись и угасли среди
– Ты еще найдешь смелости задавать вопросы, но у нас мало времени. Недостаточно, чтобы ждать, поэтому сейчас я сама дам главные ответы. Да, твоя земная жизнь закончена, сердце твое уже никогда не будет биться вновь. Сорок дней, душа, ты будешь заточена в своем же теле, как это и есть сейчас. Эти сорок дней – твое время. После же, тебя ждет великое – вечность!
И теперь я точно готов задать вопрос, он не давал мне покоя, мешал слушать и думать. Бился из меня ключом и вырвался в виде ничтожно слабого крика.
– Ты говоришь, мой земной путь закончился, но как я могу знать, что жил, если помню только один день?
Смерть улыбнулась, мудро, загадочно. Каким образом я понимаю, что она улыбается? Её могучий голос снова запел.
– Это самый дорогой дар, что ты мог получить, только забыв все, ты сможешь познать себя. В твоей власти узнать кем ты был и какую жизнь прожил. Сорок дней, все они в твоей власти, просто потяни за нить и за ней потянется клубок, твоя задача – не спутать нить. Но имей ввиду! Перед тобой восстанет только то, что ты сумел запомнить, только то, что ты был в силах почувствовать и не больше.
Только теперь во мне все устоялось, мысли наконец вернули свой обычный шаг. Елена – в ней скрыта если и не моя жизнь, то моя погибель. Я чувствую, как много скрыто за этим именем и понимаю, именно эта нить мне нужна. Значит две чаши с загадками: стертая до нуля жизнь и незаписанная смерть.
– А что же делать здесь, в этом пустом месте? – Мой голос был так мал, кажется, что он и вовсе не прозвучал…
– Ты еще увидишь, а пока только упрежу. Твое тело хоть и мертво, но оно все еще способно ощущать мир, донося до души отголоски того мира. Я буду помогать их ловить. А теперь мне нужно оставить тебя, не бойся, я вернусь.
Ничто вокруг меня снова сгустилось, свет собрался в тонкий силуэт за туманом и исчез, оставив меня одного. Теперь многое стало понятным, что это за тьма, откуда столь неописуемый страх, смешанный с умиротворением. Я держу тонкую нить, ведущую в память и ощущаю, что больше всего боюсь не смерти, нет. Меня намного больше пугает жизнь. Пора дернуть незримую нить…Мысли… Одно имя… Елена.
VI
Мои мысли переливаются из основного сосуда в другой, временный, их место заполняется новыми, моими старыми мыслями. Ощущение напоминает выход из невероятного сна, потеря всего, что только что я успел наснить. Абсолютный нуль наполняется, стремится к бесконечности, вокруг строится зримая при жизни реальность. Какой из двух, застрявших в моей памяти кошмаров реален?.. Забыл, о чем я… Не важно, наверное.
Сегодня прекрасный, теплый солнечный день позволил надеть мою любимую кожаную куртку, в ней я себя чувствую, как в собственной шкуре. Именно за такие деньки я и обожаю всем сердцем бабье лето. А еще этот вечерний, сладкий свет, он уносит мои мысли в то, беззаботное
Вот она, стоит. Всего тридцать–сорок шагов от меня. Мои ноги обратились в хрусталь, каждый шаг запускает тонкий звон. Ком в горле, дышать тяжелее, но я иду, машинально, как помешанный. Её низенькая фигурка наполняет душу нежностью. Оттенки черного, от короткого каре, до самой тени на асфальте поглотили мой взгляд и теперь я нахожу свой вид смешным… Эти синие джинсы в сочетании с белой майкой по-клоунски пестрят, а еще я чувствую, как краснею от стыда… Только черная, кожаная куртка прикрывает весь этот срам…
– Привет, Аркадий. – Протянул тонкий голосок, вслед за звучанием которого она открылась для объятия.
Оказалось, я уже стою возле Елены, ослепленный мыслями и этой красотой… Её голубые глаза робко заглянули в мои, терпеливо ожидая, пока я очнусь. Больше нечему удивляться и можно ожидать чего угодно. Всю жизнь мне были чужды объятия и никогда не было сложным найти повод или способ их избежать, но сейчас, я сам бросился в эти ангельские руки.
– Можешь звать меня Эшь.
Эшь, так меня придумал называть Артур и до сих пор, только он так и называл. А теперь и она, это честь. Бездонно голубые глаза, изящно-белая кожа, идеально–удивляющиеся брови и тонкие, таинственные губы. Весь этот образ промелькнул в секунду, но крепко въелся в память.
Мы уже идет бок о бок, а я совсем ничего не могу сказать. Меня заковали в тело безмолвного робота, из которого я пытаюсь высмотреть Елену и хоть как-нибудь прикоснуться. Нет, нельзя молчать!
– Расскажешь что-нибудь?
Мой голос, прошёлся как грубый напильник по струнам скрипки, пытаясь сделать то, что приметил у смычка. Я не смычок, совсем не умею говорить… Что бы наказать рот за ошибку, прикусил губу…
– Попробую, но я боюсь спугнуть тебя своими рассказами.
– Это уже невозможно!
И она начала рассказывать, каждое её слово – часть прекрасной композиции. Да, в этих рассказах полно друзей и самых разных историй с ними – концерты, пьянки, бары, вписки. Но пугает меня не то, что все это противоположность моей жизни, а то, что во всех этих историях нет моего участия… Спугнуть же меня уже было невозможно, да и с чего я взял, что жить аскетом правильнее, чем расточителем жизни? Уже скоро нам прощаться, но я ликую – ещё одно объятие. Со стороны может показаться, что мы два робота, от неловкости и сдержанности. Моя неловкость и сдержанность рождена восторженностью, и как бы хотелось удостовериться, что её неловкость и сдержанность не рождены отвращением… Объятие! Дольше чем принято, но много меньше, чем я бы желал.