Эпикруг
Шрифт:
"Да нихрена ему не нужно, вашему чванному Израилю!
– раздался вдруг рядом знакомый голос. Дама в мокрой норковой шубе, простуженно сморкалась под своим ломаным черным зонтом.
– Не знаете, так не пудрите мозги парню. Никто нас всех там не ждет, кроме жуликов-маклеров и работорговцев-кабланов. Вот он сейчас сказал про москвичей - лимита ей нужна в качестве рабов, остальным прописки в Москве век не видать. Вот тут лимита и стоит, в рабы просится. Нет людей на свете страшней евреев и страны гнуснее Израиля!"
"Но вы же тоже вроде едете?..." - растерянно произнес Илья, оглядываясь на окаменевшее лицо дочери. "Еду, а что прикажете делать? Дом мой в Фергане сожгли. Наш уютный интернациональный город дикари-националисты захватили, все и озверели. Только там, куда мы едем еще хуже! Я у детей своих год гостила в Тель-Авиве, насмотрелась! Кругом все от жира лопаются, а наши несчастные олим каждый их проклятый шекель считают, потому что кругом жулик на жулике, все тебя обкрадывают и продают. Квартиры не отапливаются.
– Что же плохого?" "Так и в комнатах столько же! А лето! Полгода за тридцать... А шум! Все орут, машины сигналят, сирены день и ночь воют, во всех квартирах что-то горхочет и визжит - они там каждый год все перестраивают, мусорные машины по утрам ревут как танки. Иврит отовсюду, как собачий лай. А люди!Бесконечное разнообразие каких-то истеричных, куда-то лихорадочно спешащих уродов, и у каждого на морде прямо написано - сволочь! Паноптикум, обезьянник. Посмотришь на улице, на рынке, особенно на пляже на евреев... Мужики все волосатые, пузатые, лысые, все в шортах, спущенных на полпопы. Нормальных людей вообще нет, какой-то остров доктора Моро, не поймешь только из каких зверей их сделали... А марокканцы, эти наши там главные враги! Вот уж кто на евреев похож как эскимосы на зулусов! Тараканье проклятое, у всех золотая цепь на шее, серьга в ухе, взгляд бараний, интеллект только на обокрасть способный, браслеты на руках и ногах. Евреи мне! Вся у них радость - хлопнуть дверцей роскошной иномарки и умчаться обжираться в ресторан с идиотской их арабской музыкой. Да на их фоне те же арабы - высшая раса! И марокканья, этих арабов испорченных - половина Израиля. К ним-то мы и едем. Нашли нам "свой народ" наконец-то! Да русские, даже узбеки наши в сто раз больше похожи на евреев, чем марокканье! Вот кто нас там ждет, чтобы обокрасть, обмануть и еще над нами же посмеяться... А наших там сразу можно узнать - они с сумками через весь город с рынка продукты пешком прут, так как в маколетах им не по карману, а автобусы тоже безумно дорогие. Детей наших марокканье бьет, все кричат, чтобы мы убирались обратно в Россию. Да такого антисемитизма сроду ни в одной стране не было! Пакиды-чиновники их черномазые на нас орут. Даже бывшие наши в мисрадах-оффисах и в поликлиниках нарочно все придуриваются, что русского не знают, чтобы поиздеваться. Самый там страшный для нас народ, кстати, бывшие наши, что двадцать лет назад уехали, ватиким называются. Вот уж кто нам припомнит все то говно, какое они сами там съели. Кстати, это их любимое выражение: мы свою порцию съели, а вы своей подавитесь. Так что наши там, русские, делятся на уже сытых и еще голодных говноедов, родина историческая, страна еврейская! Работы нет, жилья нет, люди снимают квартиры на две-три семьи, чтобы где-то жить, а пособия все равно не хватает даже на счета."
"Какого пособия?
– Илья уже и сам стал дрожать почище своих близких к истерике женщин.
– Зачем мне какое-то пособие? Что я, работать не могу?.." "Работать! Да мы там на любую работу согласны. Вот мои дети так давились в автобус, когда эти проклятые машавники-хуторяне их вроде бы на апельсиновую плантацию нанимали, на день. Тысячи людей по четырнадцать часов лазили по их лестницам. Думаете заплатили? Ни агоры! Никому. А сами живут в таких виллах, не описать, у каждого бассейн, камин, мазган, это кондиционер так называется. Нас, русских, там только так обирают, да еще и оскорбляют. Кому жаловаться, если все говорят на своем картавом иврите? Еврейский язык мне нашли! Моя мама на нем ни слова не знала, а дедушка только молился, как француз по-латыни. Звучит еще противнее арабского, одни рычащие-шипящие, как они сами. А дети! Все визжат, кривляются, наглые такие... И мужчины, даже громадные, жирные и волосатые не говорят, а визжат что-то, причем все одновременно, без конца друг друга щиплют и целуются взасос. А на нас как смотрят! Даже на меня, а мне полтиник, со всех сторон дверцы машин открывают. Козлы похотливые, потные и лупоглазые. Нашли мне мой народ! А женщины! Все курят даже в автобусах и магазинах, голоса хриплые, все резкие, поджарые, ни одной приличной женской фигуры, не зря их козлы на нас кидаются. А архитектура! Бетонные серые бараки вместо домов. Зимой в них холодно, летом раскаляются. А море! Мутное, зеленое, мешочки плавают, медузы как кислотой брызгают, все лето вода горячая. А комары! Черные, шустрые, летают со скоростью мух, а хитрые какие, на белое не садятся, убить их на себе невозможно, а жалятся со страшной силой."
"Позвольте, вы не ответили насчет работы. А это ведь главное. Я читал в брошюре об окладах израильских инженеров, ученых, врачей - чуть ли не выше, чем в Америке." "Так то же для израильтян, а вы - эмигранты, олим. Израильтян вообще ничего, что я тут нарассказала не касается. Из виллы с масганом садится себе в ауто с мазганом, а оттуда - в оффис с масганом же весь день кофе пить. На лето они все в Европу от жары уезжают. Их и мерзкий африканский климат не касается. Только вас к их науке и к достойной жизни на пушечный выстрел не подпустят. Вы небось ученый, доктор наук? Я так и поняла. У меня зять кандидат наук, наслушалась. Знаете шутку: и днем и ночью кот ученый все ходит, поц, эпикругом... Вот по этому холодному эпикругу и ходят наши ученые. Одному из тысячи они позволят просочиться в свой
Она истерически зарыдала, сморкаясь и вздрагивая всем своим хрупким сгорбленным телом. От порыва ветра в ее кривом зонтике лопнула очередная спица, и несчастная бросила его в урну, промахнулась, поддала в ярости ногой - слетел ботик. Женщина схватила себя за виски и села на мокрый снег.
Илья поспешно поднял ее, Лена надела ботик на потемневший грязный носок. Дворничиха налила ей из термоса чаю. Она кивнула благодарно, поцеловала добрую антисемитку в обветренную и уже тоже заплаканную щеку и хрипло продолжила: "Вот вы в семидесятые могли уехать? Я тоже. Так вот эти двадцать лет, что я прожила в Союзе вместо Израиля - единственное мое богатство, которое Израиль у меня отнять уже не в состоянии. Мы им даже в качестве негров не нужны, у них рабами палестинцы, с ними удобнее, они иврит знают и сильнее наших физически..."
"Зачем же тогда они нас зовут?" - закричала теперь Лена, вся в слезах. Женя прижала голову девочки к своему мокрому пальто."Это же подло, нечестно!
– билась девочка в мягких руках мамы.
– Мы же люди!" "Мы-то люди, а вот те, что врут и зовут - нелюдь, - пришла в себя жуткая дама в норковой шубе. Они за это деньги получают, они больше ничего делать не умеют. Вы что, в посольстве не заметили, что все они - НЕЛЮДЬ, не звери даже и не люди уж конечно..."
"Ни-хе-рас!
– крякнул мужик в тулупе.
– Выходит, правду нам говорили о сионистах. Если они со своими так обращаются, то что говорить об арабах?"
"К арабам, кстати, они относятся гораздо лучше, чем к евреям - отметила норковая дама.
– Арабы свои права качать умеют!"
"Я, пожалуй, пойду, - глухо сказал парень из Владимира.
– Езжайте сами. Грустить с тобой, земля моя, и праздновать с тобой!" - громко запел он. На него оглядывались.
"Ну, съел?
– окрыслась на Илью дворничиха, вытирая рукавом слезы. Апельсины будет с дерева срывать! Б-г на его стороне! А я скажу проще: жид он и в Африке жид. Только жалко мне вас, - снова закручинилась она. Доверчивые мы, все в общем мы русские в конце концов. Любой нас куда хошь заманит и обидит..." 6.
"А по-моему она все врет и подослана гебистами. Говорит точно как они, - горячился Илья на пути к метро. Взбудораженные страшным разговором, они, не созначая этого, почти бежали по улице - Не может быть, чтобы в демократическойстране можно было так поступать с народом". "Она же тебе сказала: тамошнему народу там хорошо, - говорила Женя, не отлипая от мужа, пока перепуганная Лена цеплялась за его второй рукав, - а нас они ненавидят." "Но за что?" "А за что нас тут ненавидят? За то что евреи." "Но к кому же мы тогда едем?!" "К израильтянам. А это, как выяснилось, никакие вовсе не евреи. Они - израильтяне. Она же сказала - к арабам они относятся лучше, чем к евреям. Америка - для американцев, Германия - для немцев. А Израиль - для израильтян, а мы для них, как и здесь - евреи. Как для любых антисемитов. Мы перед ними виноваты только тем, что, мы - евреи. Мы там пропадем, Илья. Давай останемся. покаемся, попросим вернуть гражданство Будем жить с нашими, русскими фашистами, хоть на своем языке..."
"Это невозможно. И я ей не верю. А нам повезет..."
"Я не смогу сейчас вернуться к Гале, - сквозь слезы сказала Женя.
– Они нам так завидуют, что мы от этого беспредела на Запад, в свободный мир убегаем, а тут такое... Ты же знаешь, что у меня всегда все на лице написано, а Галя такая дотошная. Она и в университете никогда ни о чем не расспрашивала, а все узнавала сама..."
"Мама права, - добавила Лена.
– И чего мы так куда-то бежим? Давайте просто погуляем. Попрощаемся. Красота-то какая!"
Вне Ордынки Москва действительно была другая. Вместо низкого черного неба вокруг были нарядные, облепленные яркобелым снегом в ночных огнях деревья. Почти бесшумно неслись ярко освещенные изнутри веселые трамваи. Скользили за обычными прохожими саночки с закутанными детьми. Будничная, не экзальтированная Ордынкой московская толпа всосала растерянное семейство, как делает Москва всегда со всеми - одновременно и гостеприимная и неприступная, радушная для временных гостей и беспощадная к претендентам на ее престижное и относительно благополучное гражданство. После норковой дамы все тщательно собранные прежние обиды к Родине исчезли, уступив место чему-то новому, несравненно более страшному, что неотвратимо надвигалось на них, злорадно поджидая на казавшейся такой желанной чужбине. Сохнутовский образ исторической родины словно снял маску.