Эпикруг
Шрифт:
Оба долго не могли заснуть после тревоги и откровений соседа, а лишь только забылись сном, как в комнату обрушился пронзительный всепоглощающий рев новой тревоги. Путаясь в своей рубашке, содрогаясь от пронизывающей ночной сырости и холода, Женя долго переодевалась и прихорашивалась. Все уже сидели в противогазах и нервничали: из-за нее нельзя положить под дверь рекомендованную для спасения мокрую тряпку. Опять по радио звучали веселые голоса дикторов на иврите и музыка. Война выглядела местечковой опереткой "герметизированная комната" вместо бомбоубежищ, существовавших в каждом занюханном советском
Когда они снова угнездились, проклиная Саддама за выстуженную постель, с таким трудом согретую своими телами, пришла Лена, забралась в спальный мешок (взятый с собой только как тара для подушек, а теперь - единственная полезная в доме вещь). Шмыгая носом, она сказала в потолок: "Владик уверен, что вы оба тут пропадете. Вы совершенно не похожи на евреев. Смотрите, эта молодая семья взяла с собой только хозяйственного мыла двадцать кусков, не говоря о десяти парах джинсов на каждого. И багаж у них идет. Там вся обстановка в разобранном виде. Даже байдарка с дачи. А вы? Такие старые, вроде бы должны быть опытными, а даже чашек и ложек с собой не взяли - у Вари с Вадиком побираемся. Если я не пойду торговать телом, мы тут пропадем..."
Родителей как подбросило. "Идиотка!
– орала мама.
– Что ты там несешь? Какое у тебя к черту тело? Ты же ребенок еще... И этот "гомель" хорош! Нашел наконец кого просвящать, кретин!" "Это не вашего вкуса дело - мое тело. В крайнем случае, им-то я вас и прокормлю. Спокойной ночи."
"Здесь тягостный ярем до гроба все несут, надежд и склонностей в душе питать не смея, - подумала Женя.
– Здесь девы юные цветут для прихоти бесчувственной злодея..."
Дама в норковой шубке снова содрогалась у них в комнате. Надвигалось нечто такое, что прямое попадание иракской ракеты казалось избавлением от необходимости пережить будущее... 3. 1.
Наутро вся семья завтракала молча. Соседи пригласили своих крикливых родственников - "карикатурных евреев", как назвал их Илья. Они без конца повторяли одни и те же слова: квартира, машканта, доллары, шекели, были предельно взвинчены и кричали на пределе человеческих голосовых связок все одновременно.
Обезумевшая от обилия людей маленькая Арина носилась по ледяным каменным полам босиком к изумлению Ильи и Жени.: "Мутант она чернобыльский, - обронила нахохлившаяся Лена.
– Просто было запрещено упоминать, что Гомель пострадал почище Киева. Холода они не чувствуют..."
Родители молча жевали, сидя на своих чемоданах в пронизывающей сырости выстуженной за ночь квартиры. За окнами сияло летнее январское небо и носились птицы.
"Надо ехать в Иерусалим, - вдруг решительно сказала Лена.
– Забраться на виллу к Репам и выкрасть папин препарат. Иначе он никому ничего не докажет, и мы пропадем тут все, пока
Как ни странно, родители не вскрикнули, не отшатнулись, только переглянулись и перестали жевать. Девочка встала с чемодана, убрала с колен чужую тарелку и подошла к телефону. Порывшись в отцовской записной книжке, она решительно набрала номер.
"Ленинград вызывает, отвечайте, - произнесла она голосом телефонистки, потом заговорила другим тоном, пошмыгивая носом: - Владимир Абрамович?
– . Здесь секретарь Абрама Александровича. Мы отправляем очередную оказию. Человек тут рядом и просит уточнить адрес. Записываю. Так... Так... Спасибо. Как к вам проехать с центральной автостанции? Спасибо. Ждите."
Илья скосил глаза на обалдевшую Женю. Та неожиданно кивнула: "Поезжайте вдвоем. Отнимите у бандита наше добро. Если надо - избейте или убейте. Нам действительно пора приспосабливаться к этому миру, раз уж мы в нем оказались. С волками можно жить только по их волчьим законам..." 2.
Никакой виллы не было. Репы жили на съемной квартире в трущобном районе столицы, на последнем этаже.
Отец и дочь свесились на краю загаженной птицами побеленной крыши над балконом. Потом снова спустились на улицу, долго искали нужную лавочку и вспоминали слово "веревка" на иврите. Когда они вернулись, Илья скользнул на крышу, а Лена постучала в облезлую дверь. Прошаркали быстрые шаги. Благообразная седенькая старушка совершенно по-ленинградски приоткрыла дверь за цепочкой с неизменным "Кого вам угодно?".
"Здесь сдается квартира на съем?"
"Вы ошиблись, товарищ. Может быть, двумя этажами ниже. Там тоже живут наши..."
"Отлично, - командовала Лена, свесив голову с крыши над балконом.
– Мы отсюда запросто слезем на балкон, когда старуха куда-нибудь пойдет."
"А если она не одна?" "Я снова спрошу о квартире на съем."
Старушка действительно довольно шустро прошаркала через жуткий двор к улице, ведущей на рынок. Лена сбежала к двери, долго звонила, а потом впорхнула на крышу: "Никого..."
Ржавый шток старой телеантенны, к которому привязали веревку, казался надежным. Илья подергал конец и, стараясь не смотреть на асфальт в пропасти двора, спустился на чужой балкон, замирая от стыдаи страха. Дверь в квартиру была по-летнему распахнута.
В захламленной комнате стопками лежали у стен бесчисленные папки с чьими-то трудами, какие-то образцы-приспособления. Бедность сочилась изо всех углов. Это еще больше ожесточило Илью. Сзади что-то звякнуло. Илья содрогнулся всем телом и по-звериному выгнулся назад. Старуха-процентщица... свидетель...
Это была Лена. "Ты что!
– задохнулся он.
– Так рисковать... А если бы сорвалась?.. И как ты заберешься обратно?"
"Нашел?" "Тебе велено было следить за старушкой..." "Старухи быстро не ходят. Поищем вместе. Ого, сколько наворовали... Папа, тут что-то вроде сейфа. Может быть твое тут?" "Так ведь заперто..." "А это на что?"
Лена вставила в дверцу шкафчика стамеску и стукнула молотком.
"Дай я..." Илья принялся отсекать защелку замка.