Эоловы арфы
Шрифт:
Присяжные встали, подошли к секретарю суда, который вручил им вопросные листы, и удалились.
Дункель достал из кармана большие золотые часы. Они показывали половину второго пополудни. Значит, суд продолжается уже четыре с половиной часа. Осознав этот факт, бывший акционер "Новой Рейнской газеты" вдруг почувствовал голод. Но нет, он не уйдет отсюда, не узнав приговора суда. Чтобы заглушить голод, скоротать время и помочь торжеству справедливости, Дункель незаметно перекрестился и стал про себя молиться: "Господь всемогущий! Ниспошли свою благодать на присяжных. Просвети их умы, укрепи души! Не допусти, о господи, чтобы
Дама в вуали сидела неподвижно. Напряженный, яркий блеск ее глаз порой улавливался даже сквозь частую темную вуаль.
Прокурор Бёллинг был мрачен. В его ушах звучали грозные слова из недавнего предписания министра юстиции Ринтелена: "Я обращаюсь теперь, когда правительство его величества короля Пруссии сделало решительный шаг для спасения отечества, находящегося на краю гибели, к судебным властям и господам прокурорам всей страны, чтобы призвать их повсюду выполнить свой долг, невзирая на лица. Кто бы ни был виновный, он не должен уйти от немедленно приводимой в исполнение законной кары". Бёллинг спрашивал себя: "Выполнил ли я свой долг на сегодняшнем процессе?" И отвечал: "Да, выполнил". Но вся картина судебного разбирательства, прошедшая перед ним, рождала в его душе тревожную неуверенность. У всех ли присяжных такое же высокое и ясное понимание своего долга? Не поднялась ли в их сердцах смута после речей этих златоустов? Не поколебало ли их стойкость явное сочувствие публики к подсудимым?
А те тихо переговаривались.
— Итак, самое большее, что нам грозит, это два года тюрьмы, — как-то очень легко и беззаботно сказал Корф.
Маркса удивил его тон:
— Разве это мало?
Энгельс понимал, что тяжелее всех и драматичнее всех положение Карла. Если его не упекут в тюрьму сегодня, то это могут сделать завтра, на новом процессе. А ведь у него не только надежды и планы на будущее, как у каждого из них, у него еще и трое малых детей, младшему всего два года…
— Кроме того, — невесело сказал Маркс, — если нас осудят, то, бесспорно, запретят и газету. В лучшем случае прокурор, как и грозился, в залог будущего благонравного поведения газеты потребует четыре тысячи талеров. А где их взять?
Действительно, денег ни у кого не было. Карл уже вложил в газету семь тысяч талеров — почти всю свою недавно полученную долю отцовского наследства, — и больше ничего не оставалось.
— Но ты по-прежнему считаешь, что есть шансы на чудо? — спросил Энгельс.
— Видишь ли, — Маркс пожал плечами, — в моральном смысле процесс нами выигран с огромным преимуществом. За моральной победой по логике вещей должна бы последовать победа юридическая. И в этом смысле моя вера еще более окрепла. Но, как ты мне недавно напомнил, Наполеон больше всего опасался воевать против глупых генералов, ибо действия и маневры глупца невозможно предвидеть. Невозможно с полной уверенностью предвидеть и действия присяжных — людей с цензовой совестью.
Корф, которого, конечно, тоже отнюдь не восхищала перспектива оказаться за решеткой, воскликнул:
— Черт возьми! Но ведь оправдали же присяжные здесь, в Кёльне, Лассаля, потом в Дюссельдорфе — Фрейлиграта и вот совсем недавно, опять здесь, — Готшалька и Аннеке!
— Лассаля судили в августе, Фрейлиграта — в октябре, Готшалька и Апнеке — в декабре 1848 года, —
— Вот именно, — сказал Маркс. — И сегодня власти в Берлине и Кёльне, то есть те, кто усадил нас на скамью подсудимых, изображают себя спасителями отечества. А ведь нет ничего опаснее, чем обмануть надежды чиновников на получение медали за спасение отечества. Вероятно, присяжные тоже понимают это.
Вдруг неожиданно для всех открылась дверь и на пороге показались присяжные заседатели. Зал оцепенел. Слышалось только шарканье ног присяжных. Дама в вуали вся подалась вперед. Дункель снова достал часы и взглянул на них: прошло всего минут двадцать, как присяжные удалились. Неужели за это время все решили? Страх и надежда несколько мгновений отчаянно боролись в сердце бывшего акционера, но он скоро сказал себе: "А что же тут, собственно, рассусоливать? Ведь все ясно как божий день перед нами преступники, враги короля и отечества".
Присяжные с непроницаемыми лицами прошли на свои места и сели. Старшина жюри подошел к председателю суда и положил перед ним большой вопросный лист, где были сведены вместе ответы всех присяжных. Заглянув в него, Кремер тотчас сделался бледным, как этот лист.
— Вы должны огласить его, — через силу выговаривая слова, сказал он старшине. — Так требует закон.
— Я знаю, — ответил старшина.
Он видел, что если бы закон требовал оглашения вердикта председателем, то Кремер не смог бы сейчас сделать этого.
Старшина взял лист, встал около председательского стола и начал спокойно, внятно и торжественно:
— По чести и совести перед богом и перед людьми, взвесив все обстоятельства дела по обвинению шеф-редактора "Новой Рейнской газеты" доктора Карла Генриха Маркса, соредактора Фридриха Энгельса-младшего и ответственного издателя Германа Корфа в оскорблении обер-прокурора Цвейфеля (статья 222 Уголовного кодекса) и в клевете на жандармов (статья 367 Уголовного кодекса), присяжные заседатели на вопрос: "Виновны или нет названные выше лица в нарушении указанных статей кодекса, а если кто виновен, то заслуживает ли снисхождения?" — ответили…
Старшина оторвался от листа и обвел взглядом зал: напряженное ожидание сделало все лица неуловимо похожими.
Старшина набрал полные легкие воздуха и выдохнул:
— Юлиус Арнц — "Нет, не виновны".
Старшина снова вдохнул и выдохнул:
— Генрих Беккер — "Нет, не виновны". Фридрих Гримм — "Нет, не виновны". Отто Хюбнер — "Нет, не виновны"…
— Господи милостивый! Да что же это?.. — вырвалось вслух у Дункеля. Никто не засмеялся над стариком, никто не бросил ему ни слова. Все вели про себя счет: один, два, три… Все знали, что если наберется восемь присяжных, сказавших "Не виновны!", то…
— Якоб Краузе — "Нет, не виновны". Пауль Меркер — "Нет, не виновны". Карл Пельц — "Нет, не виновны"…
Оставалось лишь одно имя, один голос! Старшина снова посмотрел в неистово молчавший зал, всей кожей почувствовал, как страшно обмануть надежды такого зала, и — бросил:
— Ганс Фернбах — "Нет, не виновны"!
И тут началось… Аплодисменты, топот, крики, смех — все слилось в один ликующий ералаш. Кто-то провозгласил: "Новой Рейнской" — ура!" Кто-то добавил: "Слава ее редакторам!" Кто-то не стерпел: "Позор ее врагам!"