Эоловы арфы
Шрифт:
Власти направили из Кёльна в Эльберфельд один батальон 16-го полка, эскадрон улан и два орудия. Отвергнув предложенные муниципальным советом переговоры, позавчера, девятого мая, в среду, войска вступили в город. Тут-то и произошло то, о чем большинство членов Комитета безопасности не могут вспоминать без ужаса…
Пройдя по главной улице, войска построились около ратуши. Из собравшейся огромной толпы в солдат полетели камни. В окнах тюрьмы, примыкающей к самой ратуше, показались лица заключенных. Это были в основном рабочие Золингена — шестьдесят девять человек, вот уже год ждущие суда: их обвинили в разрушении сталелитейного завода.
Толпа разбежалась от тюрьмы с кличем "На баррикады!". С поразительной быстротой подступы к центру города были забаррикадированы. Тогда командир правительственных войск решил пустить в дело пушки. Но артиллеристы стреляют слишком высоко, вероятно нарочно. Возмущенный нерешительностью других офицеров, инициативу взял на себя командир 8-й роты капитан фон Уттенхофен. Выйдя вперед, он скомандовал своим солдатам: "Внимание!" В ответ на это вооруженные рабочие крикнули из-за баррикады солдатам: "Не стреляйте! У нас общий враг — ваши офицеры!" Один из рабочих предупредил Уттенхофена: "Если ты скомандуешь "Готовьсь!", мы уложим тебя на месте!" Но капитан был упрям, да, видно, и не из робких. Он скомандовал: "Готовьсь! Пли!" С той и другой стороны одновременно раздались залпы — и капитан упал. Пуля угодила ему прямо в сердце.
Войска не ожидали такого оборота дела и поспешно отступили, даже не забрав с собой труп капитана. Офицер, принявший командование, отдал приказ покинуть город и расположил войска лагерем в часе ходьбы от заставы.
Воодушевленные успехом, восставшие всюду воздвигли баррикады, разогнали муниципальный совет и создали Комитет безопасности. Но Комитет, большинство в котором составили адвокаты, банковские служащие и другие представители мелкой буржуазии, испугался обретенной власти и потому пребывал в состоянии растерянности и пустых словопрений. Такое состояние царит и сегодня, одиннадцатого мая. Вот уже часа два члены Комитета поочередно встают и говорят, то и дело перебивая друг друга замечаниями, вопросами, смешками.
— Господа! Я думаю, что выражу мнение всех вас, если скажу: положение чрезвычайно опасное…
— Надо вступить в переговоры с членами муниципального совета…
— С бывшими?
— Ну как сказать?.. Да, с бывшими.
— Кто знает, где сейчас господин обер-бургомистр?
— Фон Карнап? Говорят, он уже удрал в Дюссельдорф.
— Удрал! Нельзя ли попочтительнее?
— По другим, более почтительным сведениям, он все еще сидит под перевернутой коляской, забросанной навозом…
— От имени Военной комиссии я заявляю со всей ответственностью: город к обороне не готов…
— Мы обязаны добиться признания законности нашей власти со стороны муниципального совета…
— Предлагаю включить пять членов совета в Комитет…
— Бывших?
— Да, да, черт возьми! Бывших!
— До сих пор мы не провели смотра преданных нам войск. Безобразие!..
— Господа! С радостью сообщаю, что вчера поздно вечером несколько купцов, владельцев красилен и фабрикантов передали на нужды нашего Комитета десять тысяч талеров…
— Купцы финансируют мятеж?
— Кто отвечает за состояние баррикад?..
— Военная комиссия…
— Я хочу знать, кто именно…
— Мы не должны допустить, чтобы камни Эльберфельда вновь обагрились кровью…
— Нас называют террористами и людоедами!..
— Нас сравнивают с Робеспьером и Дантоном!..
— Успокойтесь, сударь, уже не сравнивают.
— Надо как-то поощрить красильщиков за то, что они ни разу не прервали работу, даже в дни баррикадных боев…
— Хозяева их уже поощрили. Ведь никому из рабочих не платят так хорошо, как красильщикам…
— Восстание в Дрездене подавлено. Наши соседи — Бармен и Кроненберг, Леннеп и Лютрингхаузен — не примкнули к нам. Господа! Мы в одиночестве…
— Солдаты ландвера [7] колеблются, гражданское ополчение решительно против восстания. Кто же с нами?..
— А купцов и фабрикантов забыли?
…Резко распахнулась дверь, и в зал стремительно вошел Трост, один из членов Военной комиссии. Он почти подбежал к председателю Комитета безопасности Хёхстеру, плюхнулся рядом с ним в пустое кресло и стал что-то торопливо, взволнованно говорить ему на ухо. Все замерли, глядя на них. Некоторым было слышно, как бабочка два раза ударилась о стекло и забила крыльями. Побледневший Хёхстер наконец тяжело поднялся и негромко, даже вяло проговорил:
7
Л а н д в е р — войска, составленные из запасников второй очереди, ополчение.
— Господа! Только что получено известие, что со стороны Золингена к нашему городу приближается большой отряд…
— Вооруженный? — сразу перебил кто-то.
— Это установить не удалось, — ответил Трост.
— Ничего себе разведка! — насмешливо и нервно выкрикнул другой голос.
— А что значит "большой отряд"? — спросил еще кто-то. — Пять тысяч? Тысяча?
— Известно только, — Трост тоже встал, — что у отряда нет пушек. А численность его достигает приблизительно двух батальонов.
— Отряд возглавляет человек, имя которого вам всем хорошо известно. Хёхстер, кажется, несколько пришел в себя и говорил уже не так вяло. — Оно известно вам и потому, что этот человек один из редакторов "Новой Рейнской газеты", и потому еще, вероятно, что он когда-то жил в нашем городе, а родился совсем рядом, за рекой, в Бармене.
— Энгельс?! — раздалось одновременно несколько голосов.
— Да, Фридрих Энгельс-младший.
— Землячок! — опять насмешливо выкрикнул нервный голос.
— Какая же у него цель? Чего он хочет?
— Кто может это знать? — Хёхстер беспомощно пожал полными плечами. Скорее всего, он идет на помощь нам.
— А нужна ли нам его помощь?
— Надо послать ему навстречу нашего представителя и потребовать, чтобы он тотчас прибыл сюда.
— Не потребовать, а пригласить!
— По-моему, дельное предложение, — охотно согласился Хёхстер. — Я думаю, лучше всего поручить это господину Хюнербейну. И не только потому, что он сам из Бармена…
Все поняли, что хотел сказать председатель: портной Фридрих Вильгельм Хюнербейн был членом Союза коммунистов и поговаривали даже, что он переписывался с самим Марксом. Хюнербейн встал со своего места, поклонился председателю в знак согласия выполнить его поручение и, ни слова не говоря, вышел.