Эоловы арфы

Бушин Владимир Сергеевич

– Как? Это правда?
– радостно изумился Маркс.

Даниельс виновато молчал.

– Это же здорово!
– воскликнул Маркс.
– Поверь мне, отцу троих детей.

– Да я и рад, - смущенно улыбнулся Даниельс.
– Хотя прекрасно понимаю, в какой ужасный мир придет наш ребенок.

– Есть в этом мире при всем его несовершенстве и хорошие вещи, вставил Энгельс.

– Я тоже так считаю, - поддержал Маркс.

Даниельс промолчал. Он, видимо, был в нерешительности. Но через несколько мгновений,

поколебавшись, все-таки проговорил:

– Я тут высидел некое сочиненьице с философским замахом... Хочу вас попросить прочитать.

– С удовольствием, - тотчас отозвался Маркс.
– Только попозже.

– Так вот там, в этом сочинении, я прихожу к выводу... Раз люди связаны друг с другом прежде всего посредством производства своих материальных жизненных потребностей, то совершенствование индивида возможно только через совершенствование материального способа производства и общения и покоящихся на нем общественных институтов...

– А поскольку революция, - нетерпеливо перебил Энгельс, догадавшийся, куда клонит Роланд, - не смогла усовершенствовать способа производства, не улучшила общественных институтов, то, следовательно, не может быть речи ни о каком совершенствовании индивидов, в том числе маленького Даниельса, который через несколько месяцев придет в этот ужасный мир. Так?

– Так, - подтвердил Даниельс.
– И это меня страшит.

Чувствуя, что Энгельс может сейчас слишком увлечься спором, понимая, что разговор этот не ко времени и не к месту, Маркс только сказал:

– Роланд, кое в чем ты прав, но в целом твое рассуждение, твой вывод механистичны, в действительной жизни все сложнее, там больше диалектики.

Поняв опасения Маркса, Энгельс подавил свое желание поспорить и перевел разговор на другое.

– Если бы я знал, что Амалия беременна, - сказал он, - я ни за что не стал бы скрываться в твоем доме.

– Но разве ты не посчитал бы меня подлецом, - Даниельс возбужденно потряс перед собой руками, - если бы позавчера ночью, когда ты пришел, я, ссылаясь на беременность жены, сказал бы, что не могу принять тебя?

– Нет, не посчитал бы, - спокойно и серьезно ответил Энгельс.
– Мы можем рисковать своим будущим и даже будущим друзей-единомышленников, если они сами идут на это, но распоряжаться судьбой еще не родившегося ребенка никто из нас не имеет права.

– Ну, теперь поздно об этом думать и что-нибудь предпринимать, примирительно сказал Маркс.
– Все равно через день-два мы должны будем совсем уехать из Кёльна.

Выслушав рассказ Маркса о том, почему он, Энгельс и остальные редакторы "Новой Рейнской" в ближайшие дни уедут, почему газета перестает выходить, Даниельс задумчиво и печально проговорил:

– Сегодня прямо на операционном столе, буквально под ножом, у меня умер больной. Такое случалось и раньше. Мои пациенты,

живущие в нищете или на грани нищеты, как правило, обращаются за помощью к врачу слишком поздно. Но сегодняшний случай почему-то взволновал меня особенно сильно. Может быть, потому, что последним словом умирающего было слово "бессмыслица". Оно весь день сверлит мне мозг. Очевидно, я потому и проснулся, когда Маркс произнес его...

– Это ты к чему?
– настороженно спросил Энгельс.

– Это я к тому, - устало покачал головой Даниельс, - что вот и ваша газета умирает. Сколько в нее было вложено сил, страсти, таланта, ваших денег, наконец, - и все, оказывается, бессмысленно...

– О нет!
– первым горячо возразил Маркс.
– Наша газета не безнадежный пациент на операционном столе. Она жила, как воин, и умрет, как воин. И кровь ее прольется отнюдь не даром.

– Я уверен, - вмешался Энгельс, - что славная жизнь и достойная смерть нашей газеты, между прочим, послужат и делу совершенствования будущего Даниельса - даже в том случае, если он сам ничего не будет о ней знать.

– Да, кровь ее прольется недаром, - тихо, задумчиво повторил Маркс, в голосе его прорвались горечь и боль.

– Послушай!
– вдруг воскликнул Энгельс, положив руку на плечо Карла.
– А что, если последний номер газеты отпечатать красной краской? А?

У Маркса загорелся взгляд:

– Прекрасная мысль! Так и сделаем! Это будет как знамя, как кровь, как факел... Такая мысль, Фридрих, стоит половины всего номера. В другой раз за подобный подарок я с легким сердцем освободил бы тебя от написания статьи, но не сегодня. Садись и пиши, а мне пора.

Маркс даже не позволил проводить себя до двери, а усадил Энгельса к письменному столу и пододвинул лист чистой бумаги.

Прощаясь с Даниельсом, он еще раз поздравил его с будущим ребенком и, поблескивая темно-карими глазами, ободрил:

– Я надеюсь, все будет хорошо.

Сразу, как только затих звук закрываемой двери, Энгельс обмакнул перо и своим четким красивым почерком вывел:

"К рабочим Кёльна".

Перо несколько мгновений помедлило над бумагой, а потом легко и стремительно побежало:

"На прощание мы предостерегаем вас против какого бы то ни было путча в Кёльне. При военном положении в Кёльне вы потерпели бы жестокое поражение. На примере Эльберфельда вы видели, как буржуазия посылает рабочих в огонь, а потом самым подлым образом предает их".

Энгельсу вспомнились гнусные рожи эльберфельдских предателей, всех отчетливей - Хёхстер.

"Осадное положение в Кёльне, - продолжал он, - деморализовало бы всю Рейнскую провинцию, а осадное положение явилось бы необходимым следствием всякого восстания с вашей стороны в данный момент. Ваше спокойствие приведет пруссаков в отчаяние..."