Эоловы арфы
Шрифт:
Написав это небольшое обращение к рабочим, Энгельс, стараясь не шуметь, пошел на кухню, приготовил себе кофе и с кофейником вернулся в кабинет. Роланд и Амалия уже спали, а он, время от времени подкрепляясь кофе, писал большую обзорную статью о ходе венгерской революции.
В иные минуты не помогал и кофе: голова становилась тяжелой, глаза слипались. Но он знал, что этой ночью в разных концах города так же, как он, сидят у своих письменных столов, склонясь над листами бумаги, его боевые сотоварищи...
Весь город спал. Спали Байенская башня и колоссальный недостроенный собор, безмолвствовали
Да, город спал. Но в разных его концах горело несколько окон: не спали редакторы "Новой Рейнской газеты". Энгельс мысленно видел сейчас каждого из них.
...В старом доме на Штерненгассе Георг Веерт уже отложил в сторону только что написанный фельетон и, теребя свои пышные бакенбарды, принялся за статью о революционном движении в Англии.
"Все отчаяннее хватается буржуазия за последние средства, которые еще могли бы ее спасти, - писал он.
– Скоро она тщетно будет искать новых путей, и тогда железная необходимость приведет чартистов к той победе, которая послужит сигналом к социальному перевороту во всем старом мире".
...А на узенькой Унтер-Хутмахер, недалеко от дома, в котором находилась редакция, бился над стихотворным "Прощальным словом "Новой Рейнской газеты" Фердинанд Фрейлиграт. Он хотел написать не погребальный псалом, а смелую, гордую песню, потому что был одержим той же верой в завтрашний день, той же жаждой борьбы, что и его товарищи по редакции. И строка ложилась к строке:
Так прощай же, прощай, грохочущий бой!
Так прощайте, ряды боевые,
И поле в копоти пороховой,
И мечи, и копья стальные!
Так прощайте! Но только не навсегда!
Не убьют они дух наш, о братья!
Час пробьет, и, воскреснув, тогда
Вернусь к вам живая опять я!..
...Энгельс видел сейчас и Вильгельма Вольфа, самого старшего по возрасту - ему через месяц стукнет сорок - и самого добросовестного из всех редакторов газеты. Уж кто-кто, а он не уснет над недописанной страницей, не подведет, утром первым явится в редакцию с набело переписанной статьей.
Действительно, и не помышляя о сне, Лупус писал:
"Гигантский вулкан всеобщей европейской революции не просто клокочет, он накануне извержения. Потоки его красной лавы очень скоро навсегда похоронят все это осененное милостью божьей разбойничье хозяйство; просвещенные наконец и объединившиеся пролетарские массы сбросят подлую, погрязшую в лицемерии, прогнившую, трусливую и все же высокомерную буржуазию в раскаленный кратер..."
...Но отчетливее всего Энгельс видел Маркса. Без сюртука, в одной белой рубашке, он сидел за столом в окружении старых газет, книг, рукописей и писал, как всегда, то и дело перечеркивая, поправляя, делая вставки. Утром Женни все перепишет набело, иначе наборщики ничего не поймут.
Приведя от слова до слова весь текст распоряжения Мёллера о своей высылке якобы из-за того, что газета стала особенно мятежной в "последних номерах", Маркс
"К чему эти глупые фразы, эта официальная ложь!
Последние номера "Новой Рейнской газеты" по своей тенденции и тону ни на йоту не отличаются от ее первого "пробного номера"... Только ли в "последних номерах" мы сочли необходимым явно выступить в социально-республиканском духе? Разве бы не читали наших статей об июньской революции и разве душа июньской революции не была душой нашей газеты?"
Маркс закончил передовицу тоже словами твердой уверенности в том, что Европа накануне грандиозных революционных событий: "...На Востоке революционная армия, образованная из борцов всех национальностей, уже стоит против объединенной старой Европы, а из Парижа уже грозит "красная республика"!"
...Видения этой кёльнской ночи, время от времени встававшие перед мысленным взором Энгельса, помогали ему работать, торопили его перо. Естественно, не зная, что пишет Маркс, свою статью о Венгрии он закончил почти так же, только был, пожалуй, еще более нетерпелив. "Париж стоит на пороге революции...
– писал Энгельс.
– И в то время как в Южной Германии образуется ядро будущей немецкой революционной армии... Франция готовится к тому, чтобы активно вмешаться в борьбу".
Да, он был еще более уверен в победе и еще более нетерпелив, чем Маркс. "Дело решится в течение немногих недель, быть может, нескольких дней, - писал он в самом конце статьи.
– И вскоре французская, венгерско-польская и немецкая революционные армии будут праздновать на поле битвы у стен Берлина свой праздник братства".
19-го, в день выхода последнего, прощального номера "Новой Рейнской газеты", Энгельс проснулся чуть свет и стал нетерпеливо прислушиваться к звукам на улице: не идет ли почтальон? Не несет ли газету?
А газету принесли поздно, потому что никогда еще в Кёльне не видали газет, отпечатанных красной краской, и никогда газеты не писали такое, что можно было прочитать в этом номере. И почтовики, прежде чем отправить "Новую Рейнскую" подписчикам, сами внимательно, с удивлением и оторопью разглядывали ее и читали.
Схватив из рук Даниельса красные листы, Энгельс торжествующе и радостно потряс ими над головой.
– А ты говоришь, "бессмысленно"! Вот он - смысл!
Номер открывался стихами Фрейлиграта "Прощальное слово". Под ними стояло написанное Энгельсом от имени редакции обращение "К рабочим Кёльна". Далее под рубрикой "Германия" без заголовка и без подписи шла статья Маркса. Подвалом был заверстан, подписанный, как и стихи, именем автора, фельетон Веерта "Прокламация к женщинам".
Энгельс начал читать "Прощальное слово" "Новой Рейнской газеты":
Выстрел из мрака меня сразил.
Умертвить мятежницу рады.
И вот лежу я в расцвете сил,
Убитая из засады!..
Нет! Он не может читать это здесь, дома, взаперти. Ему надо на улицу, в город. Он хочет видеть сегодня свою газету там, среди людей. Как они читают ее? Что говорят?
Роланд и Амалия и слышать не хотели о его желании предпринять вылазку. Но после завтрака, когда Даниелъс ушел к своим больным, а Амалия занялась делами по хозяйству, Энгельс все-таки не выдержал. Он нахлобучил поглубже, до самых бровей, шляпу и бесшумно улизнул.