Эоловы арфы
Шрифт:
И отец и сын оба не терпели сентиментальности. Поэтому, хотя они и не виделись больше семи месяцев, не кинулись друг другу в объятия, не облобызались, а сдержанно, по-мужски, лишь пожали руки.
– Что это у тебя за нелепый шарф?
– усмехнулся стец.
– Неужели ты не видишь, что он тебе совершенно не идет? Я не за тем когда-то выкладывал такие деньги на твое воспитание, чтобы видеть тебя так безвкусно одетым.
– Я не выбирал себе этот шарф, - спокойно глядя в глаза отца, ответил сын.
– Мне его вручили в Комитете безопасности Эльберфельда как знак командирского достоинства.
– Ах, вот оно что! Значит, это
– Да, я в Эльборфельде, я с восставшими, я облачен командирскими полномочиями.
Они помолчали. В голове отца теснилось столько неотразимых аргументов, убедительнейших доводов против участия сына в восстании, что он не сразу мог решить, какой из них предпочесть.
– А ты не забыл, - наконец проговорил он и тут же подумал, что это будет, пожалуй, не самый веский аргумент, - как прошлой осенью тебя разыскивали словно беглого каторжника? Не забыл, как по всей Вуппертальской долине и в твоем родном городе был расклеен приказ прокурора Геккера о твоем аресте? Днем, при виде толпы, читающей этот приказ, я готов был от стыда провалиться сквозь землю, а ночью мы с Германом тайком сдирали со столбов и заборов эти проклятые листы. Их и сейчас еще целый ворох у нас на чердаке...
– Ничего этого я не забыл, - жестко сказал сын.
– Тот белый листок маячил перед моими глазами столько раз, - отец на мгновение опустил веки, - что я и теперь вижу его, как наяву... "Лица, приметы которых описаны ниже, бежали, чтобы скрыться от следствия, начатого по поводу преступлений, предусмотренных статьями 87, 91 и 102 Уголовного кодекса. На основании распоряжения судебного следователя города Кёльна о приводе этих лиц настоятельно прошу все учреждения и чиновников, которых это касается, принять меры к розыску указанных лиц и в случае поимки арестовать и доставить их ко мне". А дальше шли твои приметы. И я-то лучше, чем кто бы то ни было, знал, где они точны, где приблизительны, где вовсе неправильны.
Отец вспомнил сейчас, что тогда его больше всего взволновало и изумило даже не само появление приказа, а именно это описание примет, где живого человека, его родного сына, его плоть и кровь, его наследника, наконец, раскладывали на какие-то непостижимо странные, словно не связанные друг с другом, составные элементы: глаз, лоб, нос...
– Да, такое чтение не для родителей, - мрачновато улыбнулся сын.
– Не дай тебе бог когда-нибудь прочитать нечто подобное о своем сыне, - медленно проговорил отец.
– Мать здорова?
– сдержанно спросил Фридрих.
– Здорова, - резко ответил отец.
– Но я не знаю, как она почувствует себя после моего рассказа о нашей встрече.
Мимо, направляясь в церковь, шли горожане. Почти все они хорошо знали Энгельса-старшего, многие узнавали и того, с кем он разговаривал. Одни осуждали старика, другие его жалели, третьи - их было больше всего возмущались сыном и даже недоуменно спрашивали друг друга: "Что смотрит полиция? Хватать его надо!" Но никто не решался приблизиться к собеседникам: слишком велико было среди барменцев почтение к имени и богатству Энгельса-старшего.
– Братья Греберы...
– начал было какую-то новую мысль, какой-то новый довод отец.
– Как поживают эти ночные колпаки?
– перебил сын.
– Колпаки!
– возмутился отец.
– Ведь когда-то они были в числе самых близких твоих друзей, хотя ты знал, что они готовятся стать пасторами.
–
– И вот они оба - и Вильгельм, и Фридрих - уже получили приходы. Ты можешь иронизировать сколько тебе угодно, но они живут честной, достойной и счастливой жизнью.
– Отец, - сыну хотелось рассмеяться, но он понимал, как это было бы неуместно здесь, в этой обстановке, - неужели ты можешь представить меня в сутане?
– Ты знаешь, - сурово глядя ему в лицо, сказал отец, - я никогда не был религиозным фанатиком, но честно скажу: лучше сутана, чем этот шутовской шарф.
– Он презрительно ударил тыльной стороной ладони по свисавшему на грудь красному концу.
Сын поправил шарф, с нарочитой старательностью разгладил его, насмешливо проговорил:
– Поздно, отец, поздно. Я уже не стану пастором, никогда не надену сутану...
– Не смей паясничать!
– полушепотом, чтобы не услышали прохожие, воскликнул отец.
– Дело вовсе не в сутане. Перед тобой в жизни открывалось много иных прекрасных дорог. Они открыты еще и сейчас. Посмотри на своих школьных товарищей: Вурм стал филологом, Фельдман - юристом, Вильгельм Бланк - коммерсантом, Рихард Рот - уже фабрикант... А ты с твоими способностями то как вол работаешь в газете на этого Маркса, то по его же наущению, подобно школяру, носишься по баррикадам, украсив себя дурацкой тряпкой...
– Фридрих!
– донесся с моста голос Хюнербейна.
– Нам пора! Нас ждут!
Энгельс поднял руку в знак того, что слышит, что понял, что скоро идет, и, повернувшись снова к отцу, сказал:
– Во-первых, ты не можешь отрицать, что в двадцать пять лет, когда никто из моих сверстников еще не повторил ни один из подвигов Геракла, я уже издал довольно серьезную книгу...
– Кому нужна твоя книга!
– выпалил отец, словно только и ждавший упоминания об этой книге.
– Ты пишешь в ней о том, что умным людям давно известно, а дураков никогда не заинтересует. Эксплуатация! Нищета! Бесчеловечность! Кто об этом не знает? Но разве есть какие-нибудь иные пути создания современной промышленности и развития торговли? Да все цивилизации мира держались на этом! А твои пророчества, твои уверенные предсказания о том, что завтра или послезавтра настанет золотой век... Господи, как это все наивно и нелепо! Ты не понимаешь даже меры своего непонимания жизни. А главное - какое дело тебе, немцу, до положения рабочего класса в Англии? И до английской буржуазии тоже...
– Я бил по мешку, но имел в виду осла.
– Это поняли все, - отмахнулся отец, - всем ясно, что ты хотел сказать и нам, немецкой буржуазии: вы так же отвратительны, как англичане, только менее опытны и искусны, чем они. Но...
– Отец, видимо, сбился вгорячах с мысли и, не зная, как кончить фразу, еще раз досадливо махнул рукой.
– Уж лучше бы ты, Фридрих, продолжал писать стихи, чем такие книги. Право, там у тебя кое-что получалось.
– Да-а, - с ироническим сожалением протянул сын, - я упустил великолепную возможность стать первым поэтом Бармена... Не думаю, чтобы мои стихи раскупались нарасхват, но определенный сбыт они, конечно, нашли бы, так как всегда существует и даже постоянно растет вместе с ростом населения потребность в клозетной бумаге.