Эоловы арфы
Шрифт:
В два часа пополудни к Энгельсу был послан курьер с приказанием немедленно явиться в ратушу. Энгельс, конечно, не мог знать, зачем его вызывают, но насторожился. В высоких запыленных сапогах, в брюках, испачканных глиной, в разорванном у плеча сюртуке, он вошел в зал, готовый ко всему. Такой вид некоторые члены Комитета сочли вызывающим.
– Господин Энгельс, - встретил явившегося Хёхстер, - доложите Комитету безопасности о том, что вы проделали за минувшие сутки.
Энгельс усмехнулся попытке председателя создать впечатление, будто Комитет работает с величайшей четкостью: вчера поручил - сегодня
– Говорят, минувшей ночью вы возглавили разграбление оружейного склада?
– спросил кто-то, едва сдерживая негодование.
– Минувшей ночью, - спокойно и четко, даже не повернув головы на голос, ответил Энгельс, - я крепко спал на квартире, любезно отведенной мне Комитетом. А событие, которое вы имеете в виду, говоря о разграблении, произошло не ночью, а вечером. Я не руководил им, как вы утверждаете. Более того, я хотел предупредить стихийную, необдуманную раздачу оружия. Увы, добиться этого мне не удалось.
Члены Комитета помолчали, Хёхстер о чем-то перемолвился со своими соседями, потом попросил Энгельса подойти и со словами: "Мы просим вас взять на себя и артиллерию..." - протянул ему еще один мандат. Корявым почерком Хюнербейна там было написано:
"Настоящим гражданин Ф. Энгельс уполномочивается установить орудия по своему усмотрению, а также потребовать необходимых для этого мастеровых. Связанные с этим расходы оплачивает Комитет безопасности. Эльберфельд, 12 мая 1849 г.
Комитет безопасности.
За комитет
Потман, Хюнербейн, Трост".
Энгельс знал о борьбе в Комитете вокруг его персоны. По этому новому мандату он понял, что сегодня тут возобладали его сторонники, но никакой уверенности в том, что произойдет здесь завтра, у него не было. Разыскав глазами Хюнербейна, он озорно подмигнул ему, понимая, что тот не только своей рукой выписал мандат, но и настойчивей всех добивался его. Хюнербейн чуть заметно кивнул и утвердительно-ободряюще опустил веки.
– Могу я быть свободен?
– по-военному четко и одновременно весело, так, словно перед ним люди, которых действительно следует уважать, которым надо беспрекословно подчиняться, спросил Энгельс.
– Да. И приступайте к своим новым обязанностям, ни на минуту не забывая старых, - ответил Хёхстер, с явным удовольствием произнося эти решительные, веские слова.
Энгельс четко повернулся и уже направился к выходу, как Хёхстер вдруг остановил его:
– Одну минуту! Возьмите этот шарф - знак вашей принадлежности к командному составу.
Энгельс снова подошел к председателю и взял шарф. Такие шарфы алого цвета он уже видел у многих. Конечно, и ему хотелось носить это небольшое красное знамя, поэтому он тут же обмотал шарф вокруг шеи.
Выходя из дверей ратуши, Энгельс увидел двух подъезжавших всадников. В одном он тотчас узнал Мирбаха.
– Отто!
– крикнул он, сбегая с крыльца.
– Фридрих! Как я рад, что ты здесь!
– Всадники спешились, и Мирбах, бросив поводья своему спутнику, подошел к Энгельсу: - Я знаю, что это ты предложил Комитету вызвать меня. Спасибо за честь, но буду ли я благодарить тебя за все остальное -
– Иди, они ждут тебя.
– Энгельс кивнул головой в сторону ратуши.
– Нет, прежде я хочу поговорить с тобой.
– Этим ты увеличишь и без того немалое число моих врагов.
– Черт с ними, с врагами! Дюжиной-другой больше или меньше - разве для тебя это когда-нибудь имело значение?
– Пожалуй, ты прав... Ну, тогда влезай обратно в седло, и я тебе не только все расскажу, но и покажу.
Мирбах отдал кое-какие распоряжения своему спутнику, и через несколько минут они с Энгельсом уже ехали конь о конь по улицам Эльберфельда.
– Итак, Фридрих, что ты думаешь обо всем этом? Каковы, по-твоему, наши шансы?
– искоса бросив озабоченный взгляд, спросил Мирбах.
– Шансы?
– Энгельс ласково потрепал по шее коня.
– Шансов никаких. Восстание обречено, несмотря на очень благоприятную обстановку во всей Германии.
Мирбах ни слова не ответил, всем видом выражая желание слушать дальше.
– Посуди сам. Вся наша вооруженная сила не больше семисот - восьмисот человек. Соседние города - Бармен, Кроненберг, Леннеп, Лютрингхаузен и другие - к восстанию не примкнули. Мы знаем, что восстали города Хаген, Изерлон и Золинген, но связь установлена только с последним из них. Пруссаки обладают колоссальным превосходством сил. Вся наша провинция окружена семью крепостями, из которых три - крепости первого класса. Развитая сеть железных дорог Рейнской Пруссии и целый флот грузовых пароходов дают возможность правительству быстро доставить войска в любой пункт. Правительство приказало стянуть из Везеля, Вестфалии и восточных провинций целую армию в двадцать тысяч человек с многочисленной кавалерией и артиллерией. А за Руром по всем правилам военного искусства сформирована стратегическая группировка. В этих условиях восстание в Эльберфельде, да и в провинции вообще, может иметь шансы на успех только при совершенно исключительных обстоятельствах.
– При каких же именно?
– нервно стегнув лошадь, бросил Мирбах.
– Ну, тут уж мы вступили бы в область чистой фантастики, - горько усмехнулся Энгельс, в свою очередь давая поводья своему коню.
– Главное условие - чтобы крепости оказались в руках народа. А это может случиться только в том случае, если военные власти, напуганные какими-нибудь мощными внешними событиями, потеряют голову или если войска хотя бы частично примкнут к восставшим. Но рассчитывать ни на то, ни на другое, как ты понимаешь, не приходится.
– Если ты так ясно видишь, что восстание обречено, то зачем же ты здесь? И зачем настаивал на моем назначении?
– В голосе Мирбаха слышались раздражение и досада.
– Я об этом уже говорил членам Комитета. Тебе скажу подробнее и откровеннее.
– Энгельс был по-прежнему спокоен.
– Во-первых, меня сюда прислал Кёльн, точнее говоря, Союз коммунистов и "Новая Рейнская газета". Во-вторых, не я и не мои единомышленники поднимали это восстание, но раз уж оно началось, я, сам уроженец Бергского округа, счел долгом чести быть в эти дни здесь. Надеюсь пригодиться в чисто военном отношении. А в-третьих, если хочешь знать, я защищаю свою газету, ибо уверен, что как только восстание подавят, так сразу прикроют и ее.