Эоловы арфы
Шрифт:
– Ну, это уж более чем сомнительно, - вставил один из присяжных.
– Конечно, - Маркс понимающе кивнул, - словесное заявление может быть выражением очень низкого, вполне заслуживающего презрения и ненависти образа мыслей. Но разве в состоянии возбуждения, господин присяжный заседатель, я не могу сделать заявления, угрожающего поступками, на которые я вовсе не способен? Только поступки доказывают, насколько серьезно было заявление.
– У этого доктора, даром что молод, есть чему поучиться, - вполголоса сказал кто-то сзади Дункеля.
– Кроме того, газета писала: "Говорят, - Маркс произнес последнее слово врастяжку, - будто господин обер-прокурор
Энгельс вспомнил, что это слово Карл вставил в текст уже перед самой сдачей статьи в набор. Первоначально там было написано "как нам известно". Энгельс тогда задумался над этой поправкой, и она показалась ему ненужной, излишней. А оказывается, вон как далеко смотрел шеф-редактор...
– Наконец, господа присяжные заседатели, граждане, ненависть или презрение которых навлекло бы на меня обвинение в каком-либо действии, что по статье 367 требуется для состава клеветы, эти граждане в политических делах вообще больше не существуют.
– Потому что доктор Маркс их отменил!
– съязвил Бёллинг.
– Потому что в этих делах, господин прокурор, - Маркс резко обернулся к Бёллингу, - существуют только приверженцы партий. И вы это прекрасно знаете. То, что навлекает на меня ненависть и презрение среди членов одной партии, вызывает любовь и уважение со стороны членов другой партии.
– Но существуют же общечеловеческие критерии, общепризнанные оценки, - то ли возразил, то ли спросил Кремер.
– Такие критерии и оценки, - в голосе Маркса проскользнула удивившая многих горечь, - станут возможны лишь в далеком будущем, но они немыслимы сейчас, в пору ожесточенной классовой борьбы. Чтобы далеко не ходить за примерами, обратимся к фигуре того же Цвейфеля.
– Господин председатель!
– вскочил Бёллинг.
– Я протестую! Я уверен, что подсудимый хочет нанести новые оскорбления господину обер-прокурору.
Председатель поколебался, его голова повернулась чуть-чуть вправо, потом чуть-чуть влево. Наконец он сказал:
– Подсудимый, вы не могли бы обратиться к другому примеру?
– Нет, господин председатель, не могу. Этот пример принципиально важен для дела нашей защиты.
Кремер опять покачал головой и произнес:
– Протест прокурора отклоняется. Подсудимый, можете продолжать.
– Благодарю.
– Маркс с достоинством кивнул Кремеру.
– Здесь много говорилось о том, что наша газета часто и резко писала о господине Цвейфеле как о противнике революции. Но стоило Цвейфелю минувшей осенью сделать два-три вольных или, вернее, двусмысленных жеста, как правительственная "Новая Прусская газета" тоже обрушилась на него. Она писала о его - цитирую - "невыразимом умственном убожестве и недомыслии"...
– Господин председатель!
– опять вскочил Бёллинг.
– Ведь я предупреждал!..
Кремер развел руками: что, мол, поделаешь? Все идет по закону. А Маркс вел слушателей дальше:
– Она называла его "революционным брюхом" и даже сравнивала с Робеспьером.
Зал, как один человек, прыснул. Бёллинг ерзал на своем стуле, словно его поджаривали. Кремер склонил голову над бумагами. Энгельс и Корф ликовали. Дама в вуали дружески помахала подсудимому перчаткой. Дункель не смотрел ни на оратора, ни на даму, он находился в полуобморочном состоянии.
– В глазах этой газеты, в глазах ее партии, - подсудимый указал рукой за пределы зала, -
– Кажется, от конкретных фактов данного дела подсудимый намерен перейти к общеполитической агитации, - мрачно констатировал Бёллинг.
Председатель промолчал, а Маркс, обернувшись к автору реплики, ответил:
– Да, господин прокурор, я не скрываю, что вся моя речь будет прямой агитацией - агитацией за социальную справедливость, за свободу революционно-демократической печати.
– И снова, обращаясь к присяжным: Статья 367, как ее толкует прокуратура, позволяет печати разоблачение лишь тогда, когда оно опирается на официальные документы или на состоявшиеся уже судебные приговоры. Ей разрешается, к примеру, разоблачать чиновника лишь после того, как тот отстранен от своей должности или осужден. Но зачем же печати разоблачать post festum*, уже после вынесения приговора? Она по своему призванию - общественный страж, неутомимый разоблачитель власть имущих, вездесущее око, стоустый глас ревниво охраняющего свою свободу народного духа.
_______________
* После праздника, то есть после события, задним числом (лат.).
Раздались хлопки. Дункель подумал: "Ну и времена! В суде, при всем честном народе человек болтает черт знает что, и его никто не остановит, не прервет, не лишит слова! Даже хлопают еще... И эта дама, такой благородной внешности, - тоже!"
– Статья 367 заканчивается так.
– Маркс раскрыл кодекс и прочитал: "Настоящее постановление неприменимо к действиям... разоблачение или пресечение которых было обязанностью лица, возбудившего обвинение, в силу его служебных функций или его долга". Долга, господа!
– Маркс энергично захлопнул кодекс.
– Достаточно бросить хотя бы беглый взгляд на инкриминируемую статью, чтобы убедиться, что наша газета, нападая на местную прокуратуру и жандармов, была весьма далека от какого-то ни было намерения нанести оскорбление или возвести клевету, она лишь исполняла свой долг разоблачения.
– Он помолчал несколько мгновений, усмехнулся, пожал плечами.
– Конечно, законодатель не имел в виду свободную печать, когда говорил в статье 367 о долге разоблачения. Но, согласитесь, не мог он думать и о том, что эта статья будет когда-нибудь применяться против свободной печати.
– Вот именно!
– растерянно промолвил один из присяжных.
– Как же быть в случае такой неопределенности?
– Как быть?
– живо подхватил Маркс.
– Всем известно, что при Наполеоне не существовало никакой свободы печати. Поэтому, уж если вы хотите применять наполеоновский закон к такой ступени политического и социального развития, для которой он вовсе не предназначался, то применяйте его полностью, толкуйте в духе нового времени - и пусть на благо печати пойдет и заключительная фраза статьи о долге. В рассматриваемом случае, - Маркс кивнул головой в сторону Энгельса и Корфа, - задача облегчается вам самой буквой закона. Но даже и там, где буква закона вступает в явное противоречие с только что достигнутой ступенью общественного развития, именно вы, господа присяжные, обязаны сказать свое веское слово в борьбе между отжившими предписаниями закона и живыми требованиями общества.