Эоловы арфы
Шрифт:
"Вам от этого легче не стало бы", - подумал про себя, но уже ничего не сказал вслух Дункель.
– Почему же прокуратура вместо статьи 367 применила к нам статью 222?
– таким тоном, словно это имело чисто академический интерес, спросил Маркс. Но вдруг голос его стал жестким, и, впечатывая в мозги слушателей каждое слово, Маркс ответил на свой вопрос: - Потому, что статья 222 гораздо менее определенна и дает больше возможности обманным путем добиться осуждения человека, раз хотят, чтобы он был осужден.
– Господин председатель!
– нетерпеливо воскликнул прокурор.
– В интересах дела я прошу огласить статью 222.
– У вас нет возражений?
–
– Никаких. Но, может быть, это сделает сам подсудимый?
– ответил Шнейдер.
– Вы не против?
– осведомился председатель у прокурора.
– Нет. В некотором смысле это даже полезно, - загадочно ответил Бёллинг, видимо рассчитывая поймать подсудимого на неточности перевода.
Маркс раскрыл кодекс Наполеона и сначала прочел по-французски, а потом перевел на немецкий:
– "Если одному или нескольким должностным лицам административного или судебного ведомства при исполнении... ими своих служебных обязанностей будет нанесено какое-либо оскорбление словами с целью затронуть их честь или их деликатность, то лицо, оскорбившее их таким образом, карается тюремным заключением сроком от одного месяца до двух лет".
При всем желании Бёллинг не мог придраться к такому переводу. Но он спросил:
– Что же вы находите в этой статье неопределенного, подсудимый Маркс?
– Никакому точному определению, господин прокурор, - Маркс протянул в сторону Бёллинга раскрытый кодекс, - не поддаются посягательства на деликатность и честь. Что такое честь? Что такое деликатность? Что такое посягательство на них? Это целиком зависит от индивида, с которым я имею дело, от степени его образованности, от его предрассудков, от его самомнения. Одно понимание чести было, например, у Александра Македонского или Аристотеля и совсем другое...
Дункель вжался в кресло, ожидая, что Маркс опять назовет его имя. Но тот все-таки нашел его взглядом и беспощадно закончил:
– ...И совсем другое - у генерала Врангеля или у присутствующего здесь господина Дункеля.
Публика захохотала. Слабая улыбка возникла даже на лице той мумии среди присяжных, на которую обращал внимание Энгельс.
– Господин председатель!
– стараясь перекрыть шум, негодующе воскликнул Бёллинг.
– В своей газете подсудимый Маркс уже неоднократно поносил славное имя старого генерала Фридриха Врангеля. Он продолжает это и здесь. Из совершенно очевидных соображений личной мести за что-то он опять глумится и над господином Дункелем, человеком, который по возрасту годится ему в отцы. Это недопустимо!
– Господин прокурор, - едва Маркс открывал рот, как тотчас воцарялась тишина, - у меня нет никаких личных счетов ни с господином Дункелем, ни с генералом Врангелем. Просто у каждой революции есть свой Врангель и есть свой Дункелъ. Только в этом всемирно-историческом аспекте меня и интересуют названные фигуры.
– Что значит "свой Дункель"?
– осторожно спросил Кремер.
– Разъяснение этого вопроса, господин председатель, увело бы нас слишком далеко.
– Маркс понимал, что возиться сейчас с личностью бывшего акционера, представлять его фигурой, типичной для революции в Германии, фигурой буржуа-предателя, хотя это действительно так, было бы неуместно. Позвольте ограничиться разъяснением того, что такое "свой Врангель". В любой революции Врангель - это человек, который мечтает въехать на белом коне в столицу, залитую кровью восставшего народа. В прошлом году, в июне, такую мечту осуществил французский Врангель - Луи Эжен Кавеньяк, в ноябре
– Благодарю за разъяснение, - тоном, который можно было одновременно посчитать и серьезным, и ироническим, сказал Кремер.
– Вернемся к существу дела.
– Вернемся, - охотно согласился подсудимый.
– Как я уже сказал, господа присяжные заседатели, статья 222 в данном случае неприменима. Прокурор настаивает, чтобы вы при вынесении вердикта руководствовались не только этой статьей кодекса Наполеона, но и прусским законом от пятого июля тысяча восемьсот девятнадцатого года. Но этот закон имел своей целью дополнить, а вовсе не отменить статью 222. Он распространяет кары статьи 222 за оскорбления в письменной или печатной форме. Естественно, он может это сделать лишь в том случае, лишь при наличии тех условий, той обстановки, при которых статья 222 карает оскорбление словесное, устное...
Без труда можно было заметить, что все больше людей в этом зале вольно или невольно восхищались неотразимой логикой рассуждений Маркса, его спокойствием, иронией. Но сильнее всех была захвачена сидящая в третьем ряду, перед Дункелем, дама в вуали, чутко отзывавшаяся на каждый логический или эмоциональный поворот речи.
– Статья 222 предусматривает наказание за устное оскорбление чиновника лишь в том случае, если такое оскорбление наносится, во-первых, в личном присутствии чиновника, во-вторых, во время исполнения им своих служебных обязанностей.
– Маркс выставил вперед правую руку и загнул на ней сперва один, потом второй палец.
– Следовательно, кара за письменное или печатное оскорбление возможна при наличии тех же условий. Поэтому ни статья 222, ни закон 1819 года не могут ни под каким видом быть применимы к газетной статье, пусть даже и "наносящей оскорбление", но через продолжительное время после исполнения чиновником своих служебных обязанностей и в его отсутствие. А ведь именно так обстоит дело в данном случае: когда инкриминируемая статья была опубликована, господин Цвейфель исполнял обязанности не обер-прокурора, а депутата Национального собрания и находился в это время не в Кёльне, а в Берлине. Он не мог подвергнуться оскорблению или поношению как обер-прокурор, находящийся при исполнении своих обязанностей.
– Казуистика!
– выпалил Бёллинг.
– Я глубоко убежден в этом!
– Убежденность, господин прокурор, - холодно отрезал Маркс, прекрасная вещь лишь при одном непременном условии: если она не заменяет способности рассуждать.
Зал одобрительно загудел.
– Господа! Прошу соблюдать порядок!
– опять возгласил председатель.
В это время один из присяжных, назвавшийся Отто Хюбнером, купцом, спросил разрешения задать подсудимому вопрос. В виде исключения - допрос подсудимых давно закончился - председатель разрешил.
– Господин Маркс!
– с искренним недоумением начал Хюбнер.
– При том толковании, какое вы даете статье 222, получается, что нельзя безнаказанно оскорбить, например, не только председателя суда или прокурора, но и любого, самого незначительного судебного чиновника, присутствующего здесь, и в то же время есть полная возможность совершенно безнаказанно оскорблять короля, ибо он не здесь, а в Берлине. Это же поразительная нелепость!
Дункель выпрямился и вылез из-за спины красивой соседки, решив, что наконец-то - и так неожиданно!
– подсудимого поймали в ловушку.