Эоловы арфы
Шрифт:
В зале воцарилась чуткая тишина. В облике, в голосе и в словах говорившего было что-то такое, что заставило людей стать предельно внимательными, многие даже невольно подались в его сторону.
– Но прежде чем приступить к юридическому анализу, позвольте мне сделать одно замечание личного характера. Прокурор назвал низостью, Маркс выговорил слово "низостью" с сильным нажимом, - следующее место инкриминируемой статьи.
– Он взял один из листков своих набросков и прочитал: - "Разве господин Цвейфель не объединяет в своем лице исполнительную власть с законодательной? Быть может, лавры обер-прокурора должны прикрыть грехи народного представителя?"
Зал одобрительно
Выждав, пока зал утих, оратор спокойно, как само собой всем ясное, произнес:
– Можно быть очень хорошим обер-прокурором и в то же время плохим народным представителем. Вероятно, господин Цвейфель именно потому хороший обер-прокурор, что он плохой народный представитель.
– Ни одна девушка не может дать больше того, что имеет, - вполголоса по-французски проговорил на скамье подсудимых Энгельс.
Карл с чуть заметной улыбкой взглянул в его сторону. В сущности, он был очень доволен тем, что раз уж прокуратура вместе с ним и Корфом решила привлечь к суду еще одного сотрудника газеты, то им оказался именно Фридрих. В редакции, где почти все сотрудники талантливые, яркие и смелые люди, нет второго столь же бесстрашного и стойкого товарища, такого эрудита, как он...
Подтверждая свою вроде бы шутливую мысль, подсудимый на живых примерах парламентской истории Франции, Бельгии, отчасти Англии показал, что в основе так называемого "вопроса о несовместимости" лежит естественное опасение, что представитель исполнительной власти - и, конечно, такая фигура, как прокурор!
– будет в парламенте слишком легко приносить интересы общества в жертву интересам правительства, и потому он менее всего пригоден для роли народного представителя. Дебаты по этому вопросу - в частности, о весьма противоречивом совмещении в одном лице генерального прокурора и депутата - всегда велись довольно широко и никогда, нигде не влекли за собой судебного преследования.
– Господин Бёллинг, - Маркс, не оборачиваясь, кивнул в его сторону, хочет вычеркнуть целый период парламентской истории с помощью избитых фраз о морали. Я решительно отвергаю его упрек в низости и объясняю этот упрек его неосведомленностью.
Серое лицо Бёллинга сделалось совсем землистым, он певольно ссутулился. А Маркс был на вид спокойным и даже, как показалось многим, удовлетворенным. Это нетрудно понять: дело против "Новой Рейнской газеты" тянется уже семь месяцев. И сколько было за это время вызовов к следователю едва ли не всех сотрудников редакции, сколько допросов, обысков, очных ставок... Суд назначался, потом переносился, и это, конечно, опять рождало досаду, озабоченность, опять отвлекало от работы, мешало сосредоточиться. И вот - наконец-то! Наконец-то встреча не в кабинете следователя за плотно закрытой дверью, а на людях, где можно дать открытый бой этой с каждым днем наглеющей контрреволюционной сволочи!..
– Теперь я перехожу к разбору юридической стороны дела. Господа присяжные заседатели! Прокурор утверждал, что мы оскорбили господина Цвейфеля, что мы нарушили статью 222 Уголовного кодекса. Но совершенно очевидно, что эта статья к нам неприменима, ибо в ней речь идет о словесном, устном оскорблении, в то время как в данном случав перед нами газетная статья, то есть если и оскорбление, то печатное, а не устное.
– Какая разница, в какой форме нанесено оскорбление?!
– крикнул кто-то из публики.
– Оскорбление - это всегда оскорбление.
Маркс увидел, кто крикнул. Это был некто Дункель, один из первых буржуазных акционеров "Новой
– Как вы считаете, есть разница между оскорблением и клеветой?
Дункель, конечно, уже сожалел, что у него вырвалась возмущенная реплика. В его расчеты вовсе не входило полемизировать с Марксом, ничего хорошего для себя от такой полемики он не ожидал. И сейчас лучше было бы не отвечать, отмолчаться, скрыться за спиной сидевшей впереди красивой дамы с вуалью, но несколько ободряло то соображение, что здесь, в Кёльне, его почти никто не знает, ведь он из Эльберфельда, и потому он все-таки ответил:
– Какая тут разница? Что в лоб, что по лбу.
– Законы для того и пишутся, чтобы не валить все в одну кучу, - тихо, но так, что в зале услышали все, сказал подсудимый.
– Кодекс Наполеона, который, слава богу, в Рейнской провинции еще не отменен, проводит четкое различие между клеветой и оскорблением. Вы можете это найти в статье 375. Клевета есть поношение, которое вменяет в вину тому или иному лицу вполне определенные, конкретные факты. А оскорбление - это поношение общего характера, обвинение не в конкретном действии или бездействии, а в каком-то пороке. Если я скажу: "Вы, господин Дункель..." - Маркс сделал паузу, чтобы все услышали и запомнили это имя.
Произнесенное неожиданно и презрительно при таком стечении публики в этом зале, где Дункель так хотел остаться инкогнито, оно словно плетью по лицу хлестнуло бывшего акционера. "Откуда он знает?
– растерянно метались его мысли.
– Неужели запомнил по единственному визиту в их редакцию?"
– Если я скажу, - каждым своим словом вдавливая бывшего акционера в кресло, повторил Маркс, - "Вы, господин Дункель, отняли у человека, который остро нуждается, пятьдесят талеров", а вы этого не делали, то в понимании кодекса Наполеона я возвожу на вас клевету.
– Господин председатель!
– взвился Бёллинг.
– Я протестую против подобных ораторских приемов!
– Господин прокурор, - вмешался защитник Шнейдер, - вам следовало протестовать, когда подсудимого перебили. А теперь он лишь дает разъяснения тому, кто его перебил.
– Протест отклоняется, - бесстрастно промолвил Кремер, твердо держа голову.
– Если же я скажу, - продолжал оратор так, будто все происшедшее не имело к нему никакого отношения, - "Вы, господин Дункель, вор или изменник, у вас воровские или предательские наклонности", а на самом деле вы ангел во плоти, то я оскорбляю вас.
Все были удивлены еще больше, чем Дункель, когда Маркс назвал того по имени. А видя, как подсудимый отхлестал Дункеля, большинство присутствующих радовались сейчас не меньше, чем тот негодовал!
– Статья "Аресты", - Маркс говорил неторопливо, четко, казалось, он читал лекцию, - вовсе не бросает господину Цвейфелю обвинения в том, что он предатель народа или что он сделал некое гнусное заявление. Нет, в этой статье сказано: "Говорят, будто господин Цвейфель заявил еще, что в течение недели покончит в Кёльне с мартовской революцией, со свободой печати и другими порождениями злополучного 1848 года". Таким образом, господину Цвейфелю вменяется в вину вполне определенное заявление. Поэтому, если бы пришлось выбирать, какую статью нужно применить в данном случае, то следовало бы остановиться не на статье 222 - об оскорблениях, а на статье 367 - о клевете.