Ёнька
Шрифт:
– Не хочу к маме, – ворчливо ответил Ёнька. – Она смеяться будет.
– Так это же хорошо, что она у тебя весёлая. Или нет?
– А ты скажешь маме, что я тебя победил? – спросил малыш, не ответив на мой вопрос.
– Нет, не скажу. Зачем тебе выдуманные подвиги, если вокруг настоящих полно? А пока бери меня в плен так, без победы.
– Ну ладно, – согласился мальчик. – Бамалей! – крикнул он мне, когда я поднялся. – Только ты не убегай, ладно? Я ещё не очень быстро бегаю в новых ботинках.
Он выставил правую ногу вперёд, и я ахнул от блеска совершенно красных
– Не убегу, – пообещал я. – Я же гордый разбойник.
Закрыв дверь, я вернулся к своему новому другу и протянул руку, чтобы он был уверен в том, что я не собираюсь дать дёру. Ёнька цепко ухватил меня за два пальца, и красок вокруг стало ещё больше.
– Пойдём? – спросил я разрешения.
– Пойдём, – велел Ёнька.
И мы пошли, а точнее, полезли. Чтобы попасть к маме, нам пришлось карабкаться через забор. Мера вынужденная, но деваться некуда – никто через выход не входит.
Ёнькина мама
Вблизи Ёнькина мама оказалась необычайно похожей на Ёньку – те же золотые и лёгкие кудри, тот же нос и конопушки на круглом лице. Она походила на стройного мальчика гораздо больше, чем на маму, но была прекрасной, как и все мамы на свете. В детстве про красоту мам я знал наверняка, потом подзабылось, а вот сейчас снова вернулось в новом свете.
При виде нас с Ёнькой мама собрала между бровей столько строгости, что её хватило бы на трёх сыновей и десяток Бамалеев. Ёнька же оставался один, да и меня не стало больше, чем было.
– Ты зачем привёл чужого дядю? – мама посмотрела на мальчика ледяным взглядом.
– Это не дядя, – громче, чем нужно, произнёс Ёнька. – Это Бамалей. Он мой пленник!
– Ах Бамалей!.. – мама сделала из глаз щёлки.
Она оглядела меня с ног до головы, а я разглядывал её. Ёнькина мама виделась мне повзрослевшим шалуном, который вырос неожиданно для себя и с испугу запретил себе детское настроение. «Ну вот, – подумал я. – Эта мама рассчитана на воспитание сорванцов, а ей достался Ёнька. Как бы она его не помяла».
– Ты его не ругай – он мой друг. Я же молодец? Он хороший, – тем временем отстаивал и себя, и меня Ёнька. – Это я его нашёл… Ты же придёшь ко мне на день рождения? – спросил он у меня.
– Сегодня?
– Не-е-ет… День рождения у меня весной.
– Осенью, – поправила мама.
При всей строгости мамы вёл себя Ёнька достойно. Если другие дети пытаются разговаривать со взрослыми целиковыми мыслями – длинными и по-детски сложными, то он общался с мамой предельно просто. Вспомнилась мысль знаменитого француза, которая сводилась к тому, что детские уровни абстракции для взрослых недостижимы в принципе. Я даже открыл рот, чтобы поделиться ей, и не смог. Строгие мамины глаза спрямили выходящие фразы до нелепой простоты.
– На самом деле я – волшебный полицейский, – выпалил я и сам себе удивился. Фраза ни по цвету, ни по звучанию не
– Класс! – выдохнул Ёнька.
– Ну да? – усомнилась мама. Её брови поднялись, в глазах блеснул иней. – Мой малыш? Подвиг? – Мама засмеялась.
– Молчите! Я должен предъявить вам два обвинения! – тон моих фраз стал театрально-жёстким. – Первое – не смейте так смотреть и не вздумайте шутить с таким взглядом! Это холодно и нельзя. Ни на рыжих мальчиков, ни на полицейских.
– Это почему же? – удивилась мама.
– У нас сердце простудится!
– Какой бред, – пожала плечами мама. – Ну, допустим. А что у нас на второе?
– А второе – не смейте не верить в сына! Если вас в детстве напугали Бамалеем, то нечего и его тоже… – В этом месте мне вдруг захотелось поумничать, но правильные мысли, которые я думал, перепутались с глупыми словами, которые я произносил. Я запнулся.
– Вот тут вы, может быть, и правы, – нехотя согласилась мама. – Молчи! – приказала она Ёньке, когда тот открыл рот.
– Ужасно! Я ужасно прав! Вы посеяли в сыне зёрнышко страха.
– Ну, допустим, не посеяла, а просто дала своё на время… В воспитательных целях, между прочим. Поносит и выбросит. Могу и сама забрать.
– Как у вас всё просто! – возмутился я. – Да его же срочно нужно спасать! Надо же узнать, в какой именно страх выросла ваша дурацкая семечка! Тут душу открывать придётся! Тут искать и вырывать! Он же чудо!
– Интересные у вас методы, – глаза мамы снова превратились в щёлки. – А если вы не то вырвете? С чего это вы решили, что я позволю вам открывать моего сына?
– Потому что некогда! – вскрикнул я совершенно по-мальчишески. – Ему мир спасать, а вы…
Ёнькина мама собралась было рассмеяться, но тут в коляске завозилось и засопело. Мама отдала всю улыбку туда, вместе с «уси-пусиньками». Успокоив дочку, посмотрела на меня обвиняюще. Я принялся шептать, тараторя и сбиваясь.
– Из-за вашей семечки в Ёньке теперь вырастет корявое дерево и не даст вашему сыну свободно двигаться. Вон их сколько таких, – я махнул рукой за спину. – Корявые все внутри и напуганные. Пошевелиться не могут. Надо, надо, чтобы её… срочно выдернуть! Эту семечку… Пока маленькая! Иначе там, – я ткнул пальцем в небо, – радости на всех не хватит. И так красок не хватает.
– Перестаньте уже! – возмутилась мама, продолжая смотреть в коляску.
– Бамалей, – вмешался Ёнька шёпотом. – Ты чего какой? – было видно, что другу стыдно за меня. – Ты зачем пугаешь мою маму?!
– Не бойся, Ёнька, – прошептал я. – Это только кажется, что я пугаю. На самом деле всё наоборот.
– Ты правду говоришь? – усомнился он и снова залез пятернёй в волосы.
– Конечно правду, – ответил я. – В нашей полиции все говорят правду. Хочешь, я и тебя на работу возьму? И маму твою, и сестрёнку.