Энигмастер Мария Тимофеева
Шрифт:
– Я просто пытаюсь хотя бы что-нибудь понять, – искренне сказала Маша. – Ну что? Туда и обратно?
– Туда и обратно! – воскликнул Зырянов и засмеялся.
– Вы оба сумасшедшие, – сказал Вий убежденно. – А я, нормальный, должен за вами присматривать. Хтоническая сила… Чур, уговор: туда и сразу обратно!
Новый Эдем
Всю ночь я не мог уснуть и тысячу раз задавал себе
Один слон – это просто слон.
Два слона – это жених и невеста. Тили-тили-тесто. Много теста, не меньше семи тонн. Три с лишним тонны каждый слон.
Три слона – семья. Мама, папа и я.
Четыре слона – стадо. Всё вытопчут как надо.
А почему, собственно, слоны? А не классические овцы? Или, там, котята? Три маленьких пушистеньких котенка с умильными мордочками. Непременно спящих, как попало сложив теплые лапки друг на дружку.
Слоны, кстати, спят стоя. Или на животе, вытянув ноги и хобот. Ужасно неудобно…
Маша откинула покрывало и сунула ноги в шлепанцы. Весь прошедший день ей казалось, что она – хрустальная ваза, которая при неловком движении может запросто разлететься на тысячу мелких осколков. А сейчас эту вазу еще и наполнили чем-то густым и вязким, возможно даже – молочным киселем. Чего гаже трудно себе и вообразить… Осторожно, чтобы не расплескать кисель, Маша добрела до окна и уперлась в него лбом. Стекло было холодное и немного влажное, приятное.
За окном занимался рассвет. Это означало, что еще одна бессонная ночь на исходе.
«Мое Я хочет спать. Ужасно хочет спать вот уже третьи сутки. А мой организм категорически отказывает своему собственному Я в этой невинной радости. Это невыносимо. И чего они не поделили?!»
Маша зевнула. Совсем без удовольствия. Какой резон зевать, если за этим все равно не последует крепкий и здоровый сон?
«Скоро наступит утро, а за ним день. И я буду как вареная рыба, потому что в мозгу туман, в конечностях трепыхание, и вся я – хрустальная ваза с молочным киселем. На меня будут кидать сочувственные взгляды и предлагать уйти домой отдохнуть. Домой – отдохнуть. Ха! Лучше бы сразу пристрелили из рогатки… А потом снова придет ночь. И чем я буду следующим утром – вазой, графином, ночным горшком… трудно даже представить. Одно только ясно: я не буду человеком, способным мыслить здраво и приносить пользу окружающим».
Маша сходила в душ. Посмотрела утренние новости. Выпила кофе (у нее была парадоксальная реакция на благородный напиток: чашка самого крепкого «кибо чагга» ввергала ее в неодолимую сонливость – но не в этот раз). Посидела на краешке кровати, дрыгая ногами. Все было плохо, и с каждым часом все хуже. Потому что следом за бессонницей кралась лень-матушка на мягких лапах.
На столе диккенсовской сироткой лежала пустая коробочка из-под вкусного снотворного. Еще три, от невкусного, валялись под столом.
«Никакой это не кисель, – догадалась Маша. – Это снотворное внутри меня перестало усваиваться организмом, выпало в осадок и образовало суспензию. И теперь я стану булькать снотворным при ходьбе».
Она могла бы расплакаться от бессилия, но, во-первых, это казалось
Конечно же, Маша знала причину своего нынешнего состояния. Увы, это ничего не меняло. Получалось, что она сама вошла в лабиринт, умело и старательно загнала себя в тупик, но не озаботилась отметить светящимися стрелками обратный путь.
«Пойду прилягу», – подумала она вяло.
Браслет, который она не снимала даже в душевой кабине и бассейне, лизнул ее в запястье шершавым язычком.
– Угумс, – отозвалась Маша.
– Машечка, просыпайся, – сказал Пармезан с фальшивым энтузиазмом в голосе. – Ты нам нужна.
– В пять утра?!
– Ну извини, – смутился Пармезан.
– Ничего, – пробормотала Маша. – Я уже не сплю.
– Мы послали за тобой транспорт.
– Как мило.
– Это очень быстрый транспорт. Собственно, это гравикс.
– Ух ты, – Маша сделала вид, что изумилась и оценила заботу, хотя на самом деле ей было все равно. – Действительно что-то экстренное?
– Вадим Аметистов пропал. Ты знаешь Аметистова?
– Немножко.
Маша собрала расползающиеся, как истлевший холст, лоскутки памяти и кое-что вспомнила. Они встречались пару раз в каких-то случайных компаниях. В конце концов, мир не так велик, как кажется, и все так или иначе где-нибудь да встречаются… И во всех компаниях Вадим Аметистов выглядел Человеком-В-Стороне. Старательно улыбался на самые смешные шутки и вовсе не реагировал на проходные. Избегал массовых развлечений. Хором не пел, «тяни-толкай» не плясал, в «ручеек» не играл. Словно бы… как это у классика… шел в комнату, попал в другую. Ходили слухи о его странном хобби – отовсюду, где бы он ни побывал, привозить несколько кусков местной древесины. Говорили, будто он делал из них какой-то особенный «ностальгический паркет». А еще – что он редкостный умелец, знаток и ценитель старинных вещей. И что в доме у него громадная коллекция маятниковых часов. Но лицо… лица его Маша не могла вспомнить, как ни старалась.
Голос Пармезана вернул ее к реальности:
– Ну, пропал не пропал… пока ничего не понятно. Тут вообще творится странное. В общем, все как тебе нравится.
– Уже собираюсь, – сказала Маша без большого восторга.
Ничего ей так не хотелось, как завернуться в покрывало и лежать, пока не вернется, наконец, утраченный сон.
Если он вообще когда-нибудь вернется…
Просторная тень пала в комнату из-за окна, словно из глубины вдруг всплыла неизвестная науке большая рыба. Гравикс бесшумно повис прямо напротив террасы. Маша как раз заканчивала причесываться, стоя перед зеркалом и апатично бормоча обычное свое заклинание: «Я красивая… красивая… самая красивая».
Прихватив сумочку с походным набором на все случаи жизни, она вышла на террасу и заползла на пассажирское кресло.
– Вы ведь знаете, куда лететь, не так ли? – спросила Маша, не поднимая глаз.
– Разумеется, – ответил пилот.
– Ой, простите. Я думала, что гравикс полетит сам. Здравствуйте, я Маша.
– А я знаю, – сказал пилот. – Мне про вас уже рассказали. Обычно так и бывает… я имею в виду, что гравиксу пилот не нужен. Но сегодня не тот случай. Мы будем лететь очень быстро, но аккуратно. И я справлюсь с этим лучше, чем автоматика.