Энигмастер Мария Тимофеева

Филенко Евгений

– Машечка, – сказал Зырянов нежным голосом. – И, заодно уж, Фелисидадочка… Я почти год провел в условиях полуторной силы тяжести. Мы вернулись оттуда все немножко перетренированные. А еще мне все время кажется, что я сейчас вдруг оторвусь от твердой почвы и улечу в небеса, как мыльный пузырь. И что вы не успеете поймать меня за ноги.

– Можешь не беспокоиться, – заверила Маша. – Я цеплючая, как кошка.

– А у меня наследственная охотничья реакция, – сказал Вий.

– Подстрелишь меня на лету? – деловито уточнил Зырянов. – Как поросенок Пятачок воздушные шарики с Винни-Пухом? А ружье у тебя с собой?

Вий страдальчески сморщился, а губы его беззвучно прошептали что-то насчет первозданных сил природы.

2.

Путь

лежал постоянно в гору, хотя и не слишком крутую. Тропинки как таковой не было, но Вий зорким своим оком и верным посохом безошибочно находил следы застарелого человеческого присутствия даже там, где и в голову не пришло бы их искать. То отрухлявевший мертвый пень со следами механической пилы, то гнутую ржавую железяку. Под ногами шуршала слежавшаяся за бесконечные годы и годы хвоя, хрустели шишки, над головой перекликались редкие птахи, а в редких просветах между перепутанных лохматых ветвей синело прозрачное уральское небо. Этот лес был забыт и запущен так давно, что перестал бояться непрошенных гостей. Кто бы мог подумать, что когда-то здесь собирались строить дорогу, тянуть трубопроводы и разными другими способами истреблять первозданную природу? Все осталось в прошлом, вместе с иными безумными планами сырьевой экспансии. Теперь воздух был чист, в нем парили зеленые древесные запахи, а чтобы пройти утраченной дорогой первопроходцев, нужен был следопыт. Иногда Маша останавливалась, чтобы поправить рюкзачок или вернуть на место сбившуюся панаму, и ее так и подмывало сказать что-нибудь восторженное и прочувствованное. Но она как могла боролась с этой естественной слабостью. В отличие от непосредственного Зырянова, который время от времени обращал бородатую физиономию к небесам, сооружал на ней блаженное выражение и восклицал: «Хорошо!» Вий же Няшин, что размеренно топал в нескольких шагах впереди, в такие моменты озабоченно оборачивался и ворчал что-нибудь упредительное: «Нет, нет, больше никаких привалов, а то до темноты не управимся…» Перспектива встретить ночь в тайге никого не пугала, но мысль разводить здесь неизбежный костер отчего-то выглядела немного кощунственной. Они продолжали движение, не сбавляя темпа, не теряя дыхания, все шло как надо, и даже тяжесть в ногах была уместной и приятной. Зырянов, более других страдавший от дефицита общения, пытался затеять какой-нибудь разговор, но его усилия скоро сходили на нет. «Вий, – вопрошал он игриво, – а ты кто по этническому признаку? Эвенк или эвен?» – «Русский, – ворчал тот. – Мама русская, а папа манси. Это имеет какое-то значение?» – «Никакого! Вот я, например, тоже русский. Хотя три четверти моих предков были коми. А говоря про Машку, несложно допустить промашку…» – «Каламбурщик! – пренебрежительно фыркала Маша. – Я тоже русская. Папа русский, мама испанка. Нормально». – «Интересные мы люди! – радовался Зырянов. – Только представьте себе: нас здесь, в этих уральских дебрях, всего трое, а за нами тянется громадный шлейф наших предков из великих мировых этносов! Охотники в звериных шкурах… бородатые витязи в шеломах и посконных рубахах… мрачные конкистадоры в латах…» – «Отчего это тебя пробило на глобальные обобщения?» – поражалась Маша. «От голода, – бесхитростно признавался Зырянов. – Вы ведь злые, ни за что не устроите привал с целью перекусить. А возвышенные мысли кого угодно отвлекут от низменных чувствований». – «Хочешь шоколадный батончик?» – «Хочу. Но разве он заменит неспешную застольную беседу?..» – «Нет, никаких привалов…» – «Когда все закончится, я обещаю тебе беседу по итогам нашей миссии. Обстоятельную и безусловно застольную». – «С вином и шашлыками?! Гляди, ты обещала…»

Когда даже у Зырянова иссяк фонтан красноречия, они выбрели на крохотную, как пятачок, полянку явно неестественного происхождения. Земля была словно вспахана, на стволах содрана кора и мох свисал бурыми клочьями.

– Вот здесь я и грохнулся, – несколько оживившись, сообщил Вий.

– Что значит грохнулся? – удивился Зырянов.

– На гравитре, – пояснил Вий. – Гравитр потерял управление и плюхнулся отвесно книзу. Видите, верхушки у деревьев повреждены.

Зырянов немедленно

посмотрел кверху, Маша – на следопыта, а тот – на носки своих сапог.

– Что значит потерял управление? – спросил Зырянов.

– Подождите все, – потребовала Маша. – Ты, Олег, верно, ни разу не падал на гравитре.

– Конечно, не падал! Мне и в голову не приходило, что он вдруг может потерять управление и упасть!

– Так вот, гравитр – не кирпич. Он не падает, а планирует. Видишь, Няша цел и невредим, и даже склонен к незатейливому черному юмору.

– Я не шучу, – сказал тот, нахмурясь. – И я действительно плюхнулся со стометровой высоты. Если гравитр и планировал, то чересчур энергично.

– Ты об этом никому не говорил, – сказала Маша осуждающе.

– Грузовой гравитр, – сказал Зырянов ядовито. – С оборудованием. И, между прочим, с людьми.

– И роботранспортер, – напомнила Маша. – Почему отказало управление?

Няша густо покраснел.

– Я не знаю, – сказал он горестно. – На моей памяти такое случилось впервые. Это же аномальная зона…

– Черт, – сказал Зырянов с веселым удивлением. – А у меня браслет не работает! Минут десять назад я смотрел, нет ли пропущенных вызовов, а теперь он мертвый, как… как…

– Как обычный браслет, – подсказала Маша. – Что происходит, Няша?

У нее уже были на сей счет кое-какие предположения, но высказать их вслух она не спешила. В отличие от простодушного Зырянова, который наморщил лоб и объявил:

– Воля ваша, братцы и сестренки, но меня буквально колбасит от некомфортных ощущений. Я же экзобиолог, меня специально готовили к восприятию биотических полей. Не хотел вам говорить, но это явно не птички и не белочки!

– Но ведь мы уже здесь, правда? – спросил Вий робко. – Вы ведь не повернете назад?

– Несносный интриган, – сказала Маша сердито. – Есть две вещи, ненавистные для всякого энигмастера. Отсутствие информации. Недостоверная информация. Ты, Няшечкин, ничего не упустил.

– Назад я не пойду, – быстро сказал Зырянов. – Я устал. Не глядите, что я такой здоровый. Давайте уж хотя бы глянем, что там творится, в этой вашей аномалке. Во-первых, до нее ближе, чем обратно топать. А во-вторых…

– Мне тоже интересно, – сказала Маша ледяным голосом. – Но рисковать жизнями людей я не намерена.

– Я был там! – воскликнул Вий, прижимая руки к груди. – И ничего плохого со мной не случилось…

– Ты уверен? – грозно вопросил Зырянов. – А вдруг ты уже не ты, а какой-нибудь чертов зомби?!

Маша внезапно почувствовала себя в этой удалой компании самой старшей и самой ответственной. В конце концов, она была энигмастер, и это была ее миссия.

– Ну вот что, – сказала Маша строгим голосом. – Туда и обратно. Одним глазком. Соблюдая крайнюю осторожность. Без пафосного героизма и без ложной скромности. Если кому-то что-то не понравится…

– Он хватает девушку и следопыта за шкварники и бегом уносит в зону досягаемости спасательного гравитра, – радостно сказал Зырянов. – Мы будем неимоверно осторожны, Машечка… Фелисидадочка.

– Туда и обратно, – сурово напомнила Маша.

– Туда и обратно, – хором откликнулся этот сумасшедший детский сад.

3.

К исходу четвертого часа, сохраняя полное молчание, они достигли цели своего путешествия.

– Ого, – сказал Зырянов, чем, противу обыкновенного, и ограничился.

Просторная, никак не меньше гектара, площадка не оставляла никаких сомнений в рукотворности своего происхождения. Если здесь и стояли когда-то деревья, то были они выкорчеваны с корнем, земля старательно обработана огнем и какой-то химической дрянью и с тех пор ничего существеннее корявого кустарника и бестолкового разнотравья больше не поднялось. В одном углу площадки громоздилось ветхое дощатое строение с провалившейся крышей, высаженными окнами и перекошенными ступеньками перед обшитой цинковым листом дверью. В другом лежали внавал черные металлические трубы, как видно, так и не нашедшие применения. А в самом центре, угрожающе искосившись на манер Пизанской башни, нелепо и несообразно торчала высокая решетчатая конструкция.