Энигмастер Мария Тимофеева
Шрифт:
– Хорошо, – вздохнула та, промокая глаза краешком покрывала. – А потом вы меня отпустите?
– Отпустим, – заверил Пармезан. – Дадим тебе вкусного снотворного. Ты проспишь сутки, как сурок, и проснешься совершенно здоровая. По крайней мере, так мне обещал доктор. Приступай, Артем.
Леденец распахнул стоявший все это время у него под ногами черный саквояж. Оттуда был извлечен на свет некий прибор. напоминавший шапочку, сплетенную из белых и розовых бусин. Пармезан, шепча успокоительные мантры, бережно приподнял
– Мы снимем копию твоей зрительной памяти, – сказал он с энтузиазмом. – Полюбуемся на твое привидение.
– Подождите, – вдруг сказала Маша. – Тёма, можешь оказать мне услугу?
– Даже две, – хмыкнул тот. – А то и три!
– Кто-то в мое отсутствие приносит в это помещение цветы, – пояснила Маша. – У меня есть подозрения, но я хотела бы их проверить.
– Я могу скопировать информацию с системы видеонаблюдения в коридоре, – предложил Леденец. – Но это займет какое-то время.
– Можно поступить проще, – сказал Пармезан, понизив голос. – Отключить датчики присутствия. Злоумышленник… вернее, добродей – подумает, что Маша отлучилась по своим делам. Он воспользуется мастер-ключом, и мы застигнем его на месте преступления… вернее, доброго деяния.
– Не слишком ли жестоко? – усомнилась Маша.
– Ничего, – злорадно сказал Леденец. – Вторгаться в чужое жилище, хотя бы с самыми прекрасными намерениями, тоже не здорово.
– И я не заметил среди персонала станции «Фива» чересчур чувствительных натур, – добавил Пармезан. – Сделает вид, что ошибся дверью, извинится и уйдет.
Леденец, которому идея как-то сразу пришлась по душе, уже копался под снятой панелью в ячейках системы внутреннего комфорта.
– Вот и все, – объявил он. – Теперь нас здесь нет. Хотя и на этот эксперимент потребуется время…
Он не успел закончить.
Дверь бесшумно отошла.
– Ой, – растерянно пискнула Маша.
На пороге каюты стоял доктор Корнеев.
Покуда тянулась немая сцена, лицо его меняло цвет с естественного на раздраженно-багровый, затем на обескураженно-белый и наконец пошло беспорядочными пятнами.
– Э-э… м-м-мм… – сипло сказал доктор Корнеев, утратив всякие наклонности к обычным своим агрессивным манерам.
– Наверное, вы ошиблись дверью, – участливо подсказал Пармезан.
– И хотите извиниться и уйти, – с серьезным видом добавил Леденец.
– М-м-м… да, – выдавил наконец Корнеев.
– Цветы отдайте, – ядовито сказал Леденец.
На сей раз Корнеев интенсивно покраснел. Он сделал несколько шагов и неловко сунул букетик полевых колокольчиков в протянутую навстречу слабую Машину руку.
– Это вам, – буркнул он стеснительно. – Выздоравливайте, госпожа энигмастер.
И удалился, ступая подчеркнуто твердо. Дверь за ним закрылась.
– Я даже не ревную, – проронил Леденец после продолжительной
– А я никогда не узнаю, где он берет цветы на орбите Юпитера, – сказала Маша разочарованно.
– Но, кажется, это не тот, на кого пало твое подозрение, – прозорливо отметил Пармезан.
– У меня серьезные вопросы к собственной интуиции, – с горестной усмешкой сказала Маша. – О-о-ох… Приступай же, Тёма.
– А ты, пока я работаю, думай о чем-нибудь легком и отвлеченном, – ласково сказал Леденец. – Например, о белой обезьяне…
– Ни за что! – из последних сил выкрикнула Маша. – Балрогов тоже не предлагать!
Сильная мотивация
Смутную враждебность Вселенной, грозящей тебе со всех сторон, воспринимаешь как некое правило – понять ее все равно не можешь. До самого последнего дня. Нет слитности. Есть противостояние. Придется постоять за себя.
1.
Каждое утро Маша встает и, даже не умывшись, садится в пыточное кресло. Не потому, что она неряха, просто так надо.
– Ну-с, как вы себя чувствуете? – спрашивает елейный голос Инквизитора.
– Разнообразно, – отвечает Маша с ненавистью.
– Вы должны чувствовать себя хорошо, – возражает Инквизитор. – Ваша телеметрия более чем удовлетворительна.
– Тогда что я делаю в этом склепе?
– Это риторический вопрос.
За своенравие приходится платить, и Машу подвергают изощренным пыткам.
У нее меряют пульс и давление, берут анализ крови и еще чего-то важного, облучают и просвечивают. А под конец снимают общую биосхему организма.
На это уходит час. Битый час полной неподвижности. Нельзя встать, отвлечься, повести затекшими плечами. Даже нос почесать нельзя, хотя первое, на что отваживается исследуемый в агрессивном режиме организм в знак протеста, – это щекотка в носу. Даже сморгнуть набежавшую от усилия слезу – и то нельзя.
То есть, конечно, можно. Но тогда Инквизитор начинает ныть и жаловаться:
– Нарушение последовательности операций… скачок жизненных функций… несанкционированный выброс эндорфинов…
Выслушивать этот гундеж тоже входит в пыточный набор.
Время на циферблате прямо напротив Машиного лица замерзает. Разумеется, это иллюзия. И в установленный срок она с радующей душу неизбежностью рассеивается.
– Как вы себя чувствуете сейчас? – любопытствует Инквизитор.
– Отвратительно, – бросает Маша, выбираясь из кресла.
– Ваша телеметрия свидетельствует об обратном.