Энигмастер Мария Тимофеева

Филенко Евгений

– Привидению повезло, – с живостью заметил Леденец. – Машка к нему прислушалась!

– Ты можешь меня не смешить? – страдальчески скривившись, спросила Маша. – У меня и без тебя сил нет ни на что. И, кстати, воспитывать меня тоже не стоит, напрасная трата времени в моем состоянии, – добавила она, поведя ресницами в сторону Пармезана.

– Хорошо, – согласился тот немного раздраженно. – Но эксперименты с расширением сознания тебе еще выйдут боком.

– Я знаю, – сказала Маша болезненным голосом. – Все же, привидение сделало странный

выбор. Ведь я по-прежнему в него не верю.

– Постой-ка, – сказал Пармезан озадаченно. – Разве ты не ездила с нами в Дублин на рандеву с Мэри Мастерс и безголовым епископом Дермотом О’Хэрли?

Маша попыталась отрицательно помотать головой, но ограничилась едва слышным: «Нет…»

– А как же Леди-в-Белом, Леди-в-Коричневом и Леди-в-Зеленом? – не отступал Пармезан.

На сей раз Маша не ответила, а лишь изобразила на лице всевозможное непротивление злу насилием.

– Да ты у нас прогульщица, – обрадованно констатировал Гена Пермяков.

Маша с отрешенным видом тоненько затянула:

Под небом голубея,Течет-струится Бея…

– Мы ее теряем, – убежденно произнес Леденец.

– Но в чем-то Маша права, – сказал Пармезан раздумчиво. – Это не привидение в классическом представлении.

– Конечно, – кивнул Леденец. – Неприкаянных душ не бывает. Бывают автономные информационные пакеты разной степени структурированности.

– У информационных пакетов не бывает человеческой натуры, – запротестовала Маша.

– Квантовая репликация нейронных связей!

– Человеческие чувства? – упорствовала Маша. – Память? Речь?..

– Реплицированные квантовые взаимодействия!

– …юмор, наконец?

– Специфические квантовые матрицы!

– Ты несешь какую-то наукообразную белиберду, – укоризненно сказала Маша. – Специально чтобы меня запутать. А я просто хочу понять. Для себя…

– «Серая материя» для серьезного исследователя точно такая же белиберда, – фыркнул Леденец. – А ты, между прочим, ее открыла!

– Это не я, – возразила Маша. – Это они, экипаж «Луча».

– Вопрос спорный… – начал было разглагольствовать Леденец, но встретился с тоскливым Машиным взглядом и артистично закашлялся.

– Машечка, тебе удалось выяснить, кто из навигаторов вступил с тобой в контакт? – неожиданно спросил Пармезан, желая прервать затянувшуюся и явно бесплодную пикировку коллег. – Может быть, Кивилев?

– Не-а, – ответила Маша. – Я даже не уверена, что это был навигатор. Может быть, кто-то из научных офицеров. Хотя… директиву «двадцать восемь-альфа дзета тау» вряд ли мог знать кто-нибудь, кроме навигаторов.

– А ты ее знать не могла, – сказал Леденец. – Что лишний раз свидетельствует о твоей правдивости.

– И, судя по тому, как его забавляло мое к нему обращение в мужском роде, это могла быть женщина.

– Подозреваю, обращение в женском роде развеселило бы его не меньше, – проворчал

Пармезан. – Ты должна помнить, что среди навигаторов не было женщин.

– Ну не в среднем же роде было адресоваться, – пожал плечами Леденец. – Тогда бы он точно угорел от смеха.

– А может быть, он был рад тому, – предположила Маша, – что его хотя бы кто-то услышал. Но что мы напишем в заключении? Что «Луч III» вернули домой привидения?

– Ничего мы не будем писать, – сказал Пармезан. – От имени Тезауруса изложим свою позицию руководству спецкомиссии, персонально доктору Канделяну. А уж в каких формулировках они приобщат ее к своим отчетам, не наша забота…

– Стаська просила передать, – внезапно встрепенулся Леденец. – Насчет твоего значка. Это эмотикон, обозначающий улыбку. Примитивное изображение, составленное из знаков пунктуации. Еще их называли «смайликами». Эмотиконы вышли из употребления очень давно, но экипаж «Луча» должен был о них помнить. Этой улыбкой привидение хотело обратить на себя твое внимание.

– Квантовые матрицы, – сказал Пармезан с большим сарказмом.

– Но почему тогда мне так грустно? – спросила Маша и шмыгнула носом.

– Потому что ты любишь поплакать над печальным и возвышенным, – объяснил Леденец.

– Ты не знаешь, каково это, – расстроенно сказала Маша, – говорить с человеком, которого уже нет в живых. Там, на звездолете, было еще сносно. А сейчас я вспоминаю, и у меня разрывается сердце.

– Они были герои, – сказал Пармезан очень серьезно. – Это сейчас все лезут в Галактику, как в собственный чулан. Ни тебе уважения, ни трепета. Сел и полетел! А в прежнее время для дальней экспедиции отбирали людей с особыми качествами. Самых умных, самых смелых, самых жестких. Героем и при жизни-то быть непросто. А попробуй стать героем после смерти!

– Я бы не смогла, – призналась Маша.

– Тебе это и не нужно, – сказал Пармезан почти ласково, – пока у тебя есть мы.

– Зато из тебя получилась бы недурная Дама-в-Розовом! – фыркнул Леденец.

– Ты циник, – констатировала Маша с огорчением. – Меня окружают сплошные садисты и циники.

– Цинизм, – авторитетно заявил Леденец, – это способность смеяться над тем, над чем другие проливают слезы.

– Это не цинизм, – проворчал Пармезан, – а неадекватные реакции.

– Глупости, – сердито сказала Маша. – Я так не хочу.

– А как ты хочешь? – спросил Леденец с интересом.

– Я всегда буду плакать над печальным, – обещала Маша. – И смеяться над веселым.

– С годами все мы будем меньше плакать, – с неожиданной философичностью промолвил Пармезан. – И меньше смеяться. И никакой это будет не цинизм, а житейская мудрость.

– Так я тоже не хочу, – расстроилась Маша. – Неужели это неизбежно?

– Конечно, – подтвердил Пармезан. – Рано или поздно мы повзрослеем. Даже Леденец, как ни странно это звучит. Увы… Но оставим лирику. Приготовься, Машечка, к последнему испытанию.