Энергоблок
Шрифт:
Палин остановился, глядя на движение вокруг, подумал, что вот, все они не знают, что творится у них на блоке. И даже сам атомный энергоблок этого не знает.
И вот эти автомашины не знают…
Палин оглянулся на черный, облицованный глазурованным кабанчиком монолитный куб реакторного здания, на величественно вписавшийся в серое небо ствол белоснежной вентиляционной трубы, где-то на высоте ста метров растворившийся в низкой рваной облачности.
Вспомнил о Торбине. Ощутил уверенную вражду к нему. Такую вражду, которая влечет за собой действие.
Он
Почти на всем протяжении прибор довольно ровно показывал полтора рентгена в час. Палин почему-то вдруг успокоился. Свершившееся преступление было столь очевидным, что оставалось только констатировать и точнее регистрировать факт…
Холодный влажный ветер порывисто подхватывал светлые пряди его волос, то взвихривая и забрасывая их назад, то расплющивая и прижимая ко лбу. Глаза как-то изумленно и беспомощно блестели.
Он вначале все измерял, измерял… Все те же полтора рентгена. Потом перестал. Вяло опустив руку с прибором, шел, замедлив шаг, и подумал вдруг, что все развивается… предельно откровенно. Именно так…
Инъекция радиоактивной грязью Природе происходит у всех на глазах, словно бы так и надо…
«Уму непостижимо! – подумал он. – Все происходит так явно, так классически нагло, что кажется всем должным и закономерным».
Он даже зябко поежился от охватившего его вдруг чувства возмущения.
Невдалеке бурлило и накатывало на берег пенистые валы море.
Палин заметил съежившуюся от холода фигуру Федосова. Спохватился и снова побежал. Ветер упруго и, как ему казалось, враждебно толкал его в грудь, лицо, будто не пуская к морю, был леденисто-холодным, злобным…
«Природа взъярилась… – виновато подумал Палин. – Она все чувствует, ее не обманешь…»
Он бежал, спотыкаясь от волнения и обиды, теряя иногда координацию движений. С маху упал, врезавшись руками и прибором глубоко в рыхлый влажный бугор отвальной супеси.
Подбегая к берегу, Палин увидел, что из «черной трубы» поток воды лил с расходом около ста тонн в час, вначале довольно тугой, он затем расширялся, теряя упругость, и, подхватываемый и разрываемый ветром, крупными барабанящими брызгами покрывал акваторию и бетонированные откосы приямка. А чуть в отдалении, где отводящий канал соединялся с морем, бурлил и кипел мощный тысячекубовый разбавляющий вал технической воды от насосной станции…
– Ну вот, видишь… Все произошло… – с горечью произнес Палин, и голос его потонул в грохоте моря.
Он посмотрел на Федосова, стоявшего по ту сторону канала, и беспомощно улыбнулся. Резким толчком слезы обиды надавили на глаза ему, но тут же отпустили…
– Спокойно, спокойно… – шептал он сам себе, болезненно ощущая собственное бессилие.
Федосов вконец замерз. Расплющенное боксерское лицо его, и без того не отмеченное живостью, теперь совсем застыло. Он глядел на Палина и, видно было, хотел что-то сказать, но тщетно. Море, ветер и валы воды
Федосов уже двинулся с места, перешагнул, легко оттолкнувшись, канаву с «черной трубой» и, обойдя приямок, подошел к Палину.
– Дерьмо льют? – спросил он в самое ухо. Глаза черные, застывшие. Губы синие, с белесым налетом, шевелятся с трудом, как у пьяного.
– Да! – ответил Палин. – Иди! Ты замерз! Я побуду!.. Пришли Проклова! Пусть теплее оденется!
Федосов кивнул. Синее лицо его вздрагивало. Он двинул вдоль траншеи по буграм и распадкам супесных влажных отвалов к атомному блоку.
Палин посмотрел Федосову вслед, и ему показалось, что в фигуре удаляющегося человека – легкость освобождения. Подумал вдруг, что его, Палина, сопротивление, запоздало проснувшееся самосознание, ответственность перед Природой и человечеством – сегодня его, Палина, достояние и только его…
«Сам, сам, сам!» – приказал он себе и быстро прошел к отводящему каналу, черпнул колбой воду на выходе из приямка, посмотрел на свет. В мутноватой воде плавало несколько крупинок смолы радиоактивной пульпы. Он снова вымученно улыбнулся, с каким-то тупым изумлением открытия, глядя перед собой в пространство…
– Ах, проклятье! – крикнул он, не слыша своего голоса, потонувшего в грохоте моря и реве ветра. – Проклятье! – Он поднес колбу с водой к радиометру, переключил диапазоны.
«Рентген в час… Концентрированную радиоактивную грязь хлещут в море…»
Он поставил колбу с водой на землю. Ощущал лицом мелкие брызги разбивающихся о берег волн. Несколько раз облизнул быстро солонеющие на морском ветру губы. Нетерпение охватило все существо его. Стремительно стал прохаживаться взад и вперед вдоль берега. Непрерывно нарастающий гневный гул моря будто удесятерял его силы, злость. Он бросил радиометр на влажный песок, судорожно сжал кулаки. Песок то влажнел и отдавал глянцевым блеском при накате волн, то будто мгновенно просыхал и становился белесовато-матовым, когда волна отходила.
– Простите меня… – сказал он вдруг. Море вторило ему в ответ надсадным грохотом. – Простите… – еще раз сказал он в пространство.
Он проиграл… Факт… Все его благие намерения привели вот к этому: струя радиоактивной пульпы от атомного блока и вал разбавляющей воды от береговой насосной…
Беспомощность, ощущение фатальной неизбежности случившегося толкали его душу то во власть отчаяния, то к холодности стороннего наблюдателя.
«Здесь все просто. Тайны нет. Торбину, Мошкину, Алимову надо прикрыть свою несостоятельность… Или это и есть руководство?.. Если это так… Нет, нет… Именно… И еще… Еще кому-нибудь это надо… Срок – это не голая временная категория. За ним чины, награды… Многое, многое… В конце концов – признание, жизненный успех…»