Ён Тру
Шрифт:
— Вотъ какъ? Ты знаешь, что у меня есть деньги? Кто теб разсказалъ объ этомъ? Ты можешь меня всего обыскать, я вдь сегодня не могъ даже прачк заплатить.
— Ну, понятно, это все только шутка! — сказалъ Кьюслингъ, — теб такъ же плохо приходится, какъ и намъ. Да, да, ты совершенно правъ. Не найдется никого, кто бы сталъ подозрвать, что человкъ, живущій въ подобной дыр, можетъ быть денежнымъ человкомъ.
— Ну, что до этого касается, то…
— Нтъ, объ этомъ не стоитъ и разговаривать: человкъ, у котораго даже свинья не захотла бы жить, не можетъ
— Вынужденъ! — воскликнулъ онъ, — о, еще совсмъ неизвстно, вынужденъ ли я…
— Ну, да вдь это извстно, и не захочешь же ты хвастаться передъ нами тмъ, чего нтъ.
Ёнъ вскочилъ со стула. Вся природная осторожность покинула его. Онъ далъ волю своему негодованію и, стуча по столу кулакомъ, повторялъ, что онъ сынъ богатаго Тру, да, сынъ богача Тру. Онъ поспшно вытащилъ изъ бокового кармана бумажникъ, поднесъ его къ самому носу Кьюслинга и воскликнулъ:
— Видишь ли ты это? Я спрашиваю тебя — видишь ли ты это?
Кьюслингъ казался очень удивленнымъ и отступилъ отъ него.
— Да, я сынъ богатаго Тру — продолжалъ Ёнъ, — кто бы могъ этому поврить? Ты вдь тоже не принималъ меня за богача?
— Нтъ, — отвтилъ Кьюслингъ и покачалъ головой. Но Ёнъ несся теперь на всхъ парахъ. Онъ наслаждался изумленіемъ Кьюслинга и продолжалъ все больше хвастаться. Онъ, казалось, просто надувался тщеславіемъ, онъ становился на носки, кричалъ и, наконецъ, подошелъ ко мн и также поднесъ свой бумажникъ къ моему носу.
— Ну, пустымъ бумажникомъ меня нисколько не удивишь, — произнесъ вызывающимъ тономъ Кьюслингъ.
— Пустымъ!.. Ахъ ты, собака! — и Ёнъ принялся вытаскивать изъ бумажника кредитки, размахивать ими во вс стороны, сталъ бгать за Кьюслингомъ по всмъ угламъ комнаты и совать ему въ лицо пачки бумажекъ. — Какъ, это онъ называетъ пустымъ бумажникомъ? Ха-ха-ха, приходится спрашивать его объ этомъ, если ужъ онъ такъ наивенъ. Да, — я только Ёнъ Тру, сынъ бдняка Тру, и у меня, у бдняка, нтъ ни гроша въ карман! ха-ха-ха!
Его хвастовству не предвидлось конца. Онъ прислъ къ столу, опорожнилъ всю бутылку и продолжалъ хвастаться. Кьюслингъ сказалъ, наконецъ:
— Да вдь я же всегда говорилъ и говорю, что ты удивительный человкъ, Ёнъ Тру… Ну, какъже теперь обстоитъ съ пятью кронами, — дашь ты мн ихъ или нтъ? Хотя мы и выпили коньякъ, но рождественскій сочельникъ все еще не прошелъ.
— Но, — произнесъ Ёнъ, точно онъ продолжалъ безъ всякаго перерыва свою рчь и какъ бы не слыша словъ Кьюслинга, — но я совсмъ не съ той цлью показывалъ вамъ мои деньги, чтобы дать вамъ взаймы, въ этомъ вы жестоко ошибаетесь.
Кьюслингъ опять принялся бранить его самыми отборными словами, какія онъ только могъ вспомнить, и Ёнъ, наконецъ, созналъ, что онъ дйствительно долженъ предпринять что-нибудь. Онъ прервалъ Кьюслинга:
— До тхъ поръ, пока вы мои гости, вамъ не нужно занимать деньги, чтобы длать какія бы то ни было покупки для моего дома. Объ
— Браво! — радостно воскликнулъ Кьюслингъ.
Это одобреніе еще сильне подзадорило Ёна: онъ всталъ, порылся въ карман жилета, вытащилъ оттуда полкроны и кинулъ ее на столъ, говоря:
— Вотъ это на колбасу!
Кьюслингъ былъ ошеломленъ и побжденъ. Право, это было уже слишкомъ.
— На колбасу? Какъ, такъ много? Да въ ум ли ты! — воскликнулъ онъ. А Ёнъ стоялъ, точно окаменвъ въ своей гордости, и раздумывалъ, что бы такое еще сдлать для насъ. Онъ схватилъ Кьюслинга за пуговицу и произнесъ торжеетвеннымъ тономъ:
— Я уполномачиваю тебя купить длинную чайную колбасу! Стой, ни шагу: вотъ теб пять кронъ, отдай мн назадъ полкроны. Я уполномачиваю тебя купить дв самыя длинныя чайныя колбасы, какія ты только найдешь, и еще бутылку коньяку! Да, вотъ теб пять кронъ. Если теб этого мало, скажи только, — вотъ тутъ у меня на груди находится еще много кронъ, такъ какъ ты видишь передъ собой сына богача Тру собственной персоной!
Кьюслингъ, наконецъ, высвободилъ свою пуговицу и посншно ушелъ. Ёнъ крикнулъ ему вслдъ:
— Смотри, чтобъ теб врно дали сдачу съ моихъ пяти кронъ, потому что ты долженъ получить много сдачи. Прошло нсколько минутъ, — цлыхъ десять минутъ, а Ёнъ продолжалъ говорить безъ умолку, и меня отъ этого опять начало клонить ко сну. Четыре раза присаживался онъ рядомъ со мной на полъ, но нигд не могъ найти себ покоя, поминутно вскакивалъ и принимался ходить по комнат. Въ конц коыдовъ, онъ началъ громко дть.
Мы услыхали шаги на лстниц — медленные, тяжелые шаги. Ёнъ улыбнулся.
— Слышишь ли ты? Да, да, у него не легкая ноша, — сказалъ онъ, высовывая языкъ отъ удовольствія.
Но ноша Кьюслинга не была тяжела, — у него ничего не было въ рукахъ: вс лавки были уже закрыты, когда онъ вышелъ наулицу. Кьюслингъ съ яростью проклиналъ всхъ торговцевъ города.
Ёнъ былъ единственный, котораго обрадовала эта неудача. Да, не могло быть сомннія, — онъ втихомолку радовался этому и сейчасъ же потребовалъ свои деньги обратно. Онъ сталъ также бранить торговцевъ, но разв это его вина, вдь онъ хотлъ угостить насъ. О, да, онъ хотлъ еще больше сдлать, хотлъ догнать Кьюслинга и дать ему еще пять кронъ на угощеніе для насъ — разв нсколько лишнихъ грошей играютъ для него какую-нибудь роль?..
Свча догорла, было уже поздно. Ёнъ сталъ звать и хотлъ уже ложиться спать. Кьюслингъ сидлъ молча, раздумывая надъ чмъ-то. Онъ вдь всегда находилъ столько способовъ и придумывалъ столько уловокъ.
— Ну, что же, значитъ, и мы должны уйти, — сказалъ онъ, обращаясь ко мн. — Да, пойти домой и лечь; тогда, быть можетъ, мы позабудемъ, что сегодня сочельникъ.
Онъ повернулся къ Ему Тру и пожелалъ ему спокойной ночи.
— Намъ бы по-настоящему не слдовало расходиться, мы должны бы провести весь вечеръ вмст,- продолжалъ онъ, — впрочемъ, вдь Ёнъ никуда не можетъ съ нами пойти.