Шрифт:
Одинъ изъ нашихъ товарищей разсказываетъ: Въ пять часовъ вечера въ сочельникъ заперъ я свою дверь и отправился къ Кьюслингу. На улиц было порядкомъ холодно, а я зналъ, что у Кьюслинга топили, и кто знаетъ, быть можетъ, у него даже найдется, что пость. Хотя, въ сущности, у него не было никакихъ средствъ къ жизни, но онъ все же ухитрялся какъ-то жить изо дня въ день и, собственно говоря, никогда не сидлъ безъ гроша. Недлю тому назадъ онъ даже купилъ себ новыя калоши, несмотря на то, что его кошелекъ казался
Я вошелъ и въ полутьм разглядлъ Кьюслинга, сидящаго у стола.
— Садись, — сказалъ онъ лаконически.
Это была его обычная манера. Онъ никогда не говорилъ: «пожалуйста, садись» или «сядь, прошу тебя», а только коротко и ясно: «садись».
— Желаю теб веселыхъ праздниковъ, — сказалъ я. — У тебя хорошо, тепло, я же сегодня совсмъ не топилъ, въ моей печк прескверная тяга, такъ что ее совершенно безполезно топить.
Кьюслингъ не возразилъ ни слова. Онъ всталъ и досталъ откуда-то кусочекъ колбасы и большой кусокъ хлба.
Я сидлъ и старался глядть въ другую сторону въ то время, какъ онъ занимался своей колбасой. Когда же онъ предложилъ и мн пость и даже придвинулъ для меня стулъ къ столу, я притворился очень удивленнымъ.
— Право, милйшій, у тебя все какія-то неожиданности. Какъ, у тебя даже есть, что пость! Ну, что же, большое теб спасибо! Стоитъ, право, немыого попрсбовать, въ особенности, когда это такая вкусная вещь!
И я принялся сть церемонно, маленькими кусочками.
— Ахъ, пожалуйста, не корчи изъ себя дурака, съшь все это, — сказалъ Кьюслингъ.
И я сълъ колбасу и хлбъ, потому что онъ желалъ этого.
Кьюслингъ съ минуту просидлъ молча, погруженный въ какую-то думу. Затмъ онъ всталъ и, ероша волосы, пробормоталъ:
— Теб бы слдовало теперь выпить рюмочку водки, но у меня нтъ дома водки… Что ты скажешь, если мы возьмемъ да пойдемъ къ Ёну Тру.
— Ахъ, — отвтилъ я, уже навшись, — ну что мы станемъ длать тамъ у него? А впрочемъ, если ты хочешь…
Да, Кьюслингъ хотлъ непремнно итти къ Ёну Тру и уже надлъ для этого свои новыя калоши.
Ёнъ Тру былъ преоригинальный человкъ — сынъ крестьянина, студентъ-теологъ, а практиченъ какъ кузнецъ. Онъ былъ до того скупъ, что съ трудомъ уплачивалъ аккуратно за квартиру. Занималъ онъ самое невозможное помщеніе, хуже котораго нельзя было и придумать для человка, — какую-то конурку, въ которой не было ни одного порядочнаго стула, ни даже занавсокъ у окна. Но никому не могло притти въ голову, встрчая Ёна Тру на улиц, что онъ живетъ хуже другихъ. Насколько я могу судить, онъ былъ всегда прекрасно одтъ и даже въ дождливую погоду имлъ при себ дождевой зонтикъ.
— Врядъ ли онъ теперь дома, — сказалъ Кьюслингъ и постучалъ въ дверь. Но онъ былъ дома.
— Веселыхъ праздниковъ.
Мы сли, на чемъ попало, и принялись болтать. Я оглянулся
Вдругъ Кьюслингъ сказалъ:
— Ты, въ сущности, удивительный человкъ, Ёнъ Тру, такъ что ничего не будетъ удивительнаго въ томъ, если ты мн одолжишь пять кронъ, когда я тебя попрошу объ этомъ.
— Хм… нтъ, этого я не могу сдлать, — отвтилъ Ёнъ. — Да, положительно я не въ состояніи этого сдлать! Я долженъ былъ получить изъ дому немного денегъ, но он еще не пришли.
— Ну, я также долженъ на-дняхъ получить деньги, — продолжалъ Кьюслингъ, — я сегодня получилъ извстіе, он уже высланы, такъ что теб нечего бояться, что я не отдамъ, если ты мн дашь взаймы пять кронъ.
— Да, да, знаю, но… Нтъ, къ сожалнію, не могу въ данный моментъ. Я вдь даже не могъ сегодня, въ сочельникъ, надть чистой рубашки, потому что нечмъ было заплатить прачк,- говоритъ Ёнъ, показывая на свою грязную рубашку.
Пауза.
— Такъ вотъ какъ! Значитъ, и у тебя не густо! — какъ бы нехотя замчаетъ Кьюслингъ, — а мы-то, по правд сказать, оба на тебя разсчитывали.
Ёнъ, улыбаясь, качаетъ головой. Я молчу, потому что сытъ и совершенно доволенъ. Но я не могу удержаться отъ улыбки, услыхавъ отъ Кьюслинга, что онъ на-дняхъ ожидаетъ денегъ. Хотлось бы мн знать, откуда онъ ихъ ждетъ.
— Да, Рождество бываетъ только разъ въ году, и ты, Ёнъ, чортъ меня возьми, долженъ сегодня сдлать что-нибудь для насъ, угостить насъ, что ли, — говоритъ уже прямо Кьюслингъ. — Да, да, теб не отвертться отъ насъ.
— Какъ, я? — возражаетъ Ёнъ испуганнымъ голосомъ. — Но что могу я сдлать для васъ, вдь у меня нтъ денегъ!
Тогда Кьюслингъ указываетъ на стну, гд висятъ шляпы, и говоритъ:
— Если у тебя нтъ денегъ, то позволь намъ заложить твой цилиндръ.
— Цилиндръ?! — Ёнъ привскакиваетъ на мст. — Нтъ, нтъ, я вдь еще не сошелъ съ ума.
— Видалъ ли ты когда-нибудь подобную свинью? — восклицаетъ Кьюслингъ, обращаясь ко мн съ удивленнымъ видомъ. — У него дв шляпы, и онъ не хочетъ одолжить намъ одну изъ нихъ для заклада!
— Хорошо, ты можешь взять соломенную шляпу!
— А, соломенную шляпу? Нтъ, благодарю покорно. Какъ ты полагаешь, много ли дадутъ въ это время года за соломенную шляпу?
— Нтъ, нтъ, ни за что!
Пауза.
Кьюслингъ повторяетъ свою просьбу.
— Никогда въ жизни я не слыхалъ ничего подобнаго! — кричитъ Ёнъ Тру. — Можетъ быть, ты желалъ бы видть меня идущимъ въ это время года по улиц въ соломенной шляп?