Эмма
Шрифт:
— Я помню, как вы тогда говорили, что он мог бы приехать и раньше, если бы захотел. Теперь вы проявляете великодушие, не подчеркивая тогдашней своей правоты, однако от этого она не перестает быть таковой.
— В ту пору, Эмма, я уже судил о нем не вполне беспристрастно. И все-таки я думаю, что относился бы к нему с недоверием, даже если б дело не касалось вас.
Дойдя до той части, где говорилось о мисс Вудхаус, мистер Найтли стал читать вслух — улыбаясь, покачивая головой, поглядывая на Эмму и то и дело прерывая чтение одобрительным или неодобрительным словом, а иногда (как того требовал предмет, о котором шла речь) — словом любви. Закончив читать,
— Все это очень дурно, хотя могло быть еще хуже. Он вел преопасную игру, до непростительной степени полагаясь на удачу. Слишком легко извинил себя за неподобающее поведение в отношении вас, потому что привык идти на поводу у собственных желаний и почти ни о чем не думать, кроме собственного удобства. Он, видите ли, подозревает, будто вы разгадали его секрет. Неудивительно: тому, кто сам склонен проявлять хитрость, она видится и в других. Секреты, интриги — для понимания между людьми нет ничего хуже! Милая Эмма, ну не повод ли это еще раз убедиться в том, как прекрасна наша с вами взаимная правдивость!
Эмма согласилась, покраснев при мысли о Харриет, чьей истории не могла правдиво поведать мистеру Найтли.
— Прошу вас, читайте дальше.
Он стал читать, но скоро опять остановился:
— Фортепьяно! Ах, такой жест мог сделать только очень, очень молодой человек — слишком молодой, чтобы задуматься о том, не доставит ли его подарок более неудобств, чем радости. Сущее мальчишество, право! Мне не понять мужчину, который дарит женщине то, чего она, как ему известно, не хочет принимать. Ведь он знает, что она воспрепятствовала бы этой покупке, если бы смогла.
Затем мистер Найтли некоторое время читал молча или же делал только односложные замечания. Первым, что побудило его высказаться пространнее, было признание Фрэнком Черчиллом постыдности своего поведения.
— Совершенно согласен с вами, сэр! Ваши поступки в самом деле достойны всяческого порицания. Вот самая правдивая строчка во всем вашем письме!
Прочитав то место, где Фрэнк Черчилл рассказывал о ссоре с мисс Фэрфакс и признавался в том, что упорно действовал вопреки ее правилам, мистер Найтли задумался, после чего произнес:
— Это очень дурно. Ради собственных своих интересов он вынудил девушку поставить себя в крайне непростое и неприятное положение, хотя прежде всего должен стремиться к тому, чтобы она не страдала без необходимости. Поддерживать переписку ей было гораздо труднее, чем ему, и, даже если б она порой проявляла излишнюю осторожность, к этому следовало бы относиться с уважением. Вообще говоря, она вела себя исключительно разумно, только в одном была не права: согласилась обручиться с ним, — и за эту единственную ошибку ей пришлось дорого расплачиваться.
Эмме сделалось не по себе: в следующих строках письма говорилось о поездке на Бокс-Хилл, а в тот день и ее поведение было совершенно неподобающим. Снова ощутив глубокий стыд, она не без некоторого страха ждала от мистера Найтли укоризненного взгляда, но он спокойно и внимательно продолжил читать, не сделав ни единого замечания и всего лишь раз посмотрев на нее, да и то мельком, опасаясь причинить ей боль. Путешествия на Бокс-Хилл как будто бы и не было.
— В защиту наших друзей Элтонов многого не скажешь, — промолвил мистер Найтли наконец. — Здесь я вполне понимаю его чувства. Что?! Она решилась расторгнуть помолвку, в которой видела причину горя и раскаяния? Так вот каково ей было терпеть его выходки! Очевидно, он совсем…
— Да
— Надеюсь, — холодно ответил мистер Найтли и продолжил чтение. — Смоллридж? А это еще кто? Что все это значит?
— Мисс Фэрфакс согласилась быть гувернанткой детей миссис Смоллридж — дамы, которая живет по соседству с «Кленовой рощей» и дружна с миссис Элтон. Кстати, хотела бы я знать, как супруга нашего викария примет такое разочарование.
— Ни слова больше, моя дорогая Эмма. Ежели я непременно должен дочитать, то покамест ничего не говорите — даже о миссис Элтон. Осталась всего одно страница. Я скоро закончу. Ох, вот так письмецо!
— Мне бы хотелось, чтобы вы читали его с более добрым расположением к автору.
— Что ж, его слова не лишены чувства. Похоже, он действительно был потрясен, когда увидел ее больной. В его любви к ней я не сомневаюсь. Они примирились, «сделавшись друг другу еще милее, еще дороже прежнего»… Надеюсь, он не скоро забудет, какой это ценный подарок для него — примирение с нею. На благодарности он щедр, рассыпает их тысячами и десятками тысяч. «Счастлив не по заслугам»? Вот здесь-то он и не ошибся. «Мисс В. говорит, что я дитя удачи» — точно ли это слова мисс Вудхаус? Несколько красивых фраз в заключение, и наконец-то все. «Дитя удачи» — вы в самом деле так его назвали?
— Письмо, я вижу, понравилось вам гораздо меньше, чем мне. И все же оно должно было (я, по крайней мере, на это надеюсь) умерить вашу неприязнь к Фрэнку Черчиллу и тем самым сослужить ему хотя бы какую-то службу.
— Так и вышло. Он очень виноват: вел себя в высшей степени легкомысленно. И я согласен с ним в том, что счастье досталось ему не по заслугам. Однако он, несомненно, очень любит мисс Фэрфакс, и скоро, будем надеяться, они соединятся. Вероятно, он изменится к лучшему, переняв у нее столь недостающие ему черты: деликатность и твердость правил. А теперь позвольте мне потолковать с вами о другом. Есть человек, чье благо заботит меня до такой степени, что думать о Фрэнке Черчилле я более не могу. С тех самых пор, Эмма, как я вышел от вас нынче утром, мне не дает покоя один предмет.
Стали говорить об этом предмете. Ежели изъясняться тем безыскусственным благородно простым языком, каким изъяснялся мистер Найтли даже с девушкой, которую любил, вопрос состоял в том, можно ли им пожениться, не жертвуя счастьем мистера Вудхауса. Едва об этом зашла речь, Эмма, не раздумывая, сказала: покуда жив ее папенька, она не переменит своего состояния. Ей никак нельзя покинуть отца. Такой ответ удовлетворил мистера Найтли лишь отчасти: он согласился с тем, что негоже оставлять мистера Вудхауса в одиночестве, но не с тем, что сие обстоятельство делает любые перемены совершенно невозможными. Сам он размышлял об этом долго и усердно: сперва надеялся уговорить почтенного джентльмена перебраться в Донуэлл вместе с дочерью, но, слишком хорошо зная нрав свойственника, не смог долго тешить себя такой надеждой. Теперь он признавал, что переселение может оказаться опасным не только для благополучия, но даже и для жизни будущего тестя. Чтобы мистер Вудхаус покинул Хартфилд? Нет, об этом и думать более не следовало. Взамен этого плана мистер Найтли изобрел другой и надеялся, что у его избранницы не найдется никаких возражений. Переехать мог он сам: ежели для счастья, а вернее сказать, для продолжения существования мистера Вудхауса было необходимо, чтобы Хартфилд оставался домом Эммы, то пускай их семейное гнездо сделается домом и для него самого.