Эмма и сфинкс
Шрифт:
– А твоя жизнь?– спросила она, слушая, как затухают внутри горячие колебания, вызванные его прикосновением.– Твоя жизнь изменится?
Внутри его глаз будто сместился на секунду фокус. И снова вернулся на прежнее место.
– Моя - да... В какой-то степени. Знаешь, в мoeй книге наметился любопытный поворот. Я сказал бы - сюжетный поворот. Если тут есть смысл говорить о сюжете.
Эмме стало стыдно. Она никогда не говорит о важном для него - о книге. Может быть, потому, что не понимает в этой его математике,
– Мне пора?– она поднялась из-за стола.– Поздно...
– Погоди, - сказал Росс.
И она сразу же села. Он улыбнулся - не ей, а какой-то своей мысли. Какому-то событию в своем внутреннем, недоступном Эмме мире. Она почувствовала себя одинокой.
– Погоди...– он улыбнулся еще раз, но теперь уже точно ей, прицельно, в глаза.
И стало тихо. Она смотрела на него со страхом и надеждой. Двадцать минут прошло в молчании. Эмма смотрела на человека, сидящего напротив, в его глазах отражался огонь давно погасшей печки, и Эмме казалось, что она смотрит кино.
– Кто ты?– сказала Эмма, когда молчание стало угнетать ее.– Кто ты?
– Да так... Репетитор.
Эмма поняла, что ответа не дождется. Росс мягко удерживал расстояние между собой и собеседницей, как если бы она преследовала в пустыне прекрасного зверя - единорога или барса - и он вел бы ее, указывая путь, но в ответ на попытку приблизиться уходил бы дальше, растворялся в сумерках, давая тем самым понять, что барсы - не кошки, не следует касаться их руками...
– Скажи, - проговорила она через силу, - когда мы говорили с тобой... Тогда... когда еще был... был Саша - ты сказал, что не все лестницы ведут вверх... И еще что-тo насчет одноглазой собаки Баскервилей.
– Да.
– Ты знал, что это я, а никакой не Саша.
– Разумеется.
– Но ты знал, что меня отстранят от роли. Знал?
Под окном чирикал ошалевший от весны воробей.
– Да.
Она перевела дыхание.
– Видишь, я же не спрашиваю, откуда ты знал... Но почему ты не предупредил меня?
– Что тебя отстранят? Как я мог тебя предупредить?
– Открытым текстом, черт возьми!
– Если выбросить всю эту историю - всю - из твоей жизни, ты стала бы богаче?
Эмма перевела дыхание.
– Послушай... Когда мы с тобой встретились в первый раз... На Иришкиных смотринах... Ты знал, что я позвоню тебе, как Саша?
Росс улыбнулся. Эмма поняла, что напоминают сейчас его глаза - ночное августовское море с искорками в глубине. Море, которое светится. В толще его проплывают огни, похожие на огни самолетов в темном небе.
– Росс?! Ты знаешь, что будет с нами через месяц? Через год? Ты действительно знаешь? Ты смотришь в будущее? Это возможно, это правда?
Он рассмеялся:
– Ты похожа сейчас на одну из моих
Эмма замолчала. Барс, которого она полагала уже своей кошкой, уходил далеко в пустыню. Конечно, oн еще вернется, вернется - но близко не подпустит...
– Кто ты?– повторила она беспомощно.
Он поднялся из-за стола - она сразу же поднялась тоже. Он положил руки ей на плечи, привлек к себе:
– Я твой друг. Что бы ни случилось.
Взгляд его плыл, направленный куда-то внутрь. Эмма мигнула. Наверное, так улыбаются сфинксы.
ЭПИЛОГ
Прошло полгода, прежде чем она вышла замуж за Михеля. Вскоре после этого Михель получил новое назначение, они уехали в страну небезопасную и жаркую, с лихорадкой, москитами и ночной стрельбой на улицах, жить приходилось за запертыми дверями, без театра, почти без книжек, но зато с Михелем, который был отважен и заботлив, как капитан большого корабля в неспокойном тропическом море. Еще через год у них родился сын. Назвали Ростиком.
Малыш уже ходил и даже бегал, когда Михеля отозвали наконец домой, и некоторое время они жили в Вене, спокойно и счастливо, и каждое воскресенье Эмма звонила Иришке. Игорешка учился на третьем курсе чрезвычайно престижного вуза. О Россе говорилось, что он жив-здоров - и только. Эмма много раз звонила и ему, но никто не брал трубку...
Снова наступила весна. Уже в начале апреля Эмма начала беспокоиться ей казалось, что приближается что-то важное, приближается неотвратимо. Наверное, дело было в тех прощальных словах Росса, в его записке.
Провожая ее в аэропорту (она не хотела, чтобы он приходил, но, уже увидев, не решилась прогнать), он сказал, глядя на нее своим странным, неподвижным и одновременно будто "плывущим" взглядом:
– Тринадцатого апреля, ровно через два года, не забудь, пошли телеграмму... Со своим обратным адресом.
И сунул ей в ладонь свернутый листок бумаги. Уже в самолете Эмма развернула его - там был незнакомый адрес, больше ничего. И вот теперь, спустя два года, Эмма вспомнила о дате, которая наступит через несколько дней. Вернее, она никогда о ней не забывала. Ей становилось тепло и не по себе, когда она думала о Россе. О том, что он знает о ее будущем. Вдруг в эти апрельские дни ее - или Ростика, или Михеля - ждет беда?!
Она послала телеграмму рано утром тринадцатого. Восемнадцатого по почте пришел пакет. Руки у Эммы тряслись, когда она вскрывала его. В пакете было большое письмо, написанное на плотной бумаге от руки.
"Добрый день, Эмма. Прости, что расстраиваю тебя, но вчера, семнадцатого апреля, я умираю. Там, где ты сейчас, меня уже нет, поэтому я не могу точно сказать тебе, как дальше сложится твоя жизнь. Мне кажется ведь я теперь могу только догадываться!– что все будет..."
Эмма выронила письмо и бросилась к телефону.