Эмма и сфинкс

Дяченко Марина и Сергей

– Ха-ха...

– Вот тебе и ха-ха. Звони, хорошо?

– Ага...

– Что-то у тебя голос хриплый.

– Это я устал... Ну, спокойной ночи, Ростислав Викторович.

– Спокойной ночи.

***

Она работала ночью, днем, по дороге в театр, возвращаясь домой, жуя бутерброды, наспех стирая белье. За ее спиной шептались. На репетиции ходили целыми делегациями - сравнивали со Стальниковой, считали промахи, хмыкали, перемигивались, встретив Эмму в коридоре, льстиво улыбались:

– Замечательно, Эммочка, очень интересно, очень...

Весь колоссальный текст

она знала через два дня - полностью и без запинки. Танцы, песни, уже утвержденные мизансцены - все это она выучила, зазубрила, "прошла пешком", потом снова прошла, но дело было не в них; Эмме предстояло прожить чужую жизнь, прожить за человека сильного, упрямого и свободного, за женщину, сражающуюся со Смертью и постепенно теряющую в этом сражении всех, кого она любит.

Эмма перестала быть Эммой. Режиссер страшно орал на репетициях - хотел, чтобы плод в ее утробе созрел не за девять месяцев, а за несколько дней, сегодня, сейчас. В перерывах она запиралась в пустой репетиционной и проигрывала - сама с собой - ту часть Матушкиной жизни, которая не попала в пьесу. Танцевала на своей свадьбе. Рожала. Хоронила мужа. Привычная одежда болталась на ней мешком. Она просто не могла есть - переполненная чужой жизнью, распиравшей ее изнутри. Вечером, добравшись до дома, она падала на диван и часами лежала, глядя в потолок, наслаждаясь безмыслием.

В один из таких вечеров позвонила Иришка:

– Эммочка? Ты что, Матушку репетируешь?

– А ты откуда знаешь?
– вяло удивилась Эмма.

– Да тут такая буря...
– Иришка как-то странно, многозначительно замолчала.
– Была тут у нас ваша Стальникова...

– Она сама ушла, - сказала Эмма.

– Я бы на месте вашего красавца просто так со Стальниковой не цапалась, - хмыкнула Иришка.

– Мне-то что, - пробормотала Эмма.
– Я ее не трогала. Пусть между собой решают... И вообще мне было сказано, что либо я репетирую, либо до свидания.

– Ох, - сказала Иришка.
– Ну ладно... Удачи там тебе.

До премьеры оставалось десять дней. Маленькое зернышко, брошенное в Эмму, проросло и стало человеком. Это и в самом деле походило на беременность. Сквозь каторгу репетиций проступала, как золото из-под мокрой глины, радость. Наконец, устроили прогон. Эмма плакала в финале - в кульминационной, самой трагичной сцене. Рыдала - пребывая почти в нирване. В абсолютном спокойном счастье человека, хорошо сделавшего тяжелую и сложную работу. Слезы текли с подбородка на тонкую блузку, блузка намокала и прилипала к груди, Эмма знала, что это эффектно, знала, что хороша сейчас, что точна, что наполнена, что правдива, что вызывает высокое сопереживание, а не пошлую жалость... И одновременно знала, что дети ее погибли один за другим, и она виновата в их смерти. Это двойственное знание было как наркотик.

Опустошенная, слепая и слабая, она побрела в гримерку. Перед ней расступались. У служебного входа ее ждал "БМВ".

– Михель...
– она даже смогла чуть-чуть обрадоваться.
– Добрый вечер.

– Здравствуй, Эмма... Что с тобой? Ты заболела?

– Нет. Я просто устала.

– Можно я подвезу тебя?

– Спасибо, Михель, очень кстати...

И она погрузилась

в богатый мягкий полумрак и успела заметить - в зеркале - лица куривших у дверей служебного входа коллег.

– Я совершенно счастлива, Михель, - сказала она, глядя, как уносятся назад столбы, стволы, дома и перекрестки.

– Я рад, - лаконично заметил Михель.
– А я сегодня улетаю в командировку.

Эмма спросила себя: это грустно? И сама себе ответила: не очень.

– Надолго?
– спросила она из вежливости.

– Месяца на два. Или больше.

– Удачи, - искренне посоветовала Эмма.

Он остановил машину перед светофором. Шумно, как кузнечный мех, вздохнул; повернулся к ней, уставился круглыми, наивными, очень голубыми глазами. Эмма думала, что он что-то скажет, но он только вздохнул снова, сморщил подбородок, дотянувшись нижней губой почти до носа, и пробормотал еле слышно:

– Спасибо...

На другой день Эмма пришла в театр, как обычно, за час до начала репетиции. Ключи от ее гримерки все еще висели внизу на вахте. Эмма привычно протянула руку:

– Антонина Васильевна, тридцать вторую, пожалуйста...

Дежурная посмотрела на нее мельком и странно.

– Антонина Васильевна...
– Эмма даже удивиться не успела.

– Есть распоряжение вам сегодня ключи не давать, - сказала дежурная, за грубостью пряча неловкость.

– То есть?

– У вас сегодня нет репетиции, - сказала дежурная, отводя глаза.

– У меня есть репетиция, - терпеливо возразила Эмма.

– Обратитесь к завтруппой, - сказала дежурная, отворачиваясь к маленькому телевизору.

Эмма постояла, переминаясь с ноги на ногу, потом поднялась на второй этаж и постучала в кабинет завтруппой. Кабинет был заперт и пуст. Эмма нервно посмотрела на часы. В этот момент внизу, на лестнице, послышались шаги; навстречу Эмме поднимался главреж, рядом с ним шагала народная артистка Стальникова. Будто не замечая Эммы, они прошли мимо по коридору, главреж отпер свой кабинет, пропустил Стальникову внутрь и только тогда кивнул небрежно:

– На сегодня репетиции отменяются... И зайдите днем к завтруппой, а лучше позвоните.

И дверь кабинета, в котором Эмму шестнадцать дней назад угощали кофе и сигаретой, закрылась.

Телефон помолчал немного и заныл опять. Эмма подумала, что это Иришка, что надо взять трубку и поговорить, что растущее желание оборвать телефонный шнур есть проявление малодушия и преддверие истерики и что впадать в истерику унизительно.

Она поднялась с дивана. Протянула руку. Подняла трубку. Сказала неожиданно низким и хриплым голосом, голосом Матушки:

– Алло!

– Добрый день, - сказали на той стороне провода, и Эмма вздрогнула. Можно Сашу?

У него автоопределитель, подумала Эмма. Всего лишь автоопределитель. Машина. Робот. Всего лишь.

– Сашу?

Как некстати. В любое другое время она продолжила бы игру - но не сегодня.

– Его нет, - сказала она.

– А когда он будет?
– после паузы спросил Ростислав.

Эмма молчала.

– Простите, пожалуйста... Я не вовремя?

– Он уехал, - сказала Эмма.
– Его уже не будет.