Эльва
Шрифт:
Но не проще ли отсюда смыться? В замках, по крайней мере на Земле, всегда строили подземные ходы специально для таких случаев.
Еще раз посмотрев на ведьму и мельком глянув на лица солдат, я ответил вопросом на вопрос:
— А будешь ли сражаться ты и твои солдаты?
Она решительно кивнула.
— Разумеется, господин. За свою жизнь я буду биться хоть со всеми святыми братьями в мире. Ведь ведьмы вне закона, и в лучшем случае меня сожгут.
Понятно. Значит, никакого подземного хода здесь нет — в противном случае эта проныра непременно бы им воспользовалась.
— Что же касается моих солдат, — продолжила баронесса, — то они присягнули
Я мысленно вздохнул. Теперь, когда стало ясно, что выбора действительно нет и уклониться от боя никак невозможно, я почувствовал себя крысой, загнанной в угол. Ведьма наверняка считает, что армия тут только из-за нее, но я был почти уверен в том, что владыки аборигенов пронюхали, что я — инопланетянин, и на всякий случай решили от меня избавиться.
— Что же, — произнес я, — в таком случае нам не остается ничего другого, как сражаться.
Рыжая снова кивнула и посмотрела на меня с надеждой в глазах. Лорд Балаут молчаливо и едва заметно прикрыл веки, мол, «ожидаю приказов».
— Соберите весь металл, который только найдете, — приказал я: — Ненужное оружие, ржавые латы, кольчуги, гвозди, петли — сгодится все! Бросьте это в кучу у ворот.
Ведьма несколькими энергичными взмахами указала, что кому делать и куда бежать. Как ни странно, ее поняли. Слуги помчались осматривать особняк, часть солдат бросились за ворота и стали спускаться в город. А я, поразмыслив немного, решил отдать предпочтение атакующей и контратакующей стратегии, нежели засесть в замке в глухой обороне.
Да, конечно, в замке очень удобно защищаться: пока враги поднимаются по серпантину, их можно обстреливать сверху. Вот только обстреливать некому, да и нечем. Солдат после бойни осталось мало, а стрел и камней на такую прорву врагов не напасешься. Подумав немного, на всякий случай я велел запастись камнями и подготовить котлы и смолу для встречи врагов. А потом сделал то, отчего у всех оставшихся подле меня людей округлились глаза.
Причина поступка крылась в банальной лени — мне было влом подходить к статуе, и я приказал обитающей в ней Сущности двигаться самой. Результат, если честно, вызвал удивление даже у меня самого. Золотая статуя превратилась в жижеобразную ленту и заскользила ко мне по плацу, подобно змее, уперлась в башню стены, взметнулась по ней наверх и обволокла меня со всех сторон. Но только проделала она это с такой фантастической скоростью, что окружающим показалось, будто золотая лента воспарила над землей. Видимо, потому что золото имело большую гибкость и эластичность в сравнении с другими металлами. Помнится, «червяки» из стали вообще едва передвигались там, на шаттле.
На секунду обожгло, немного сжало и повело, затем благородный металл остыл и, затвердев, принял надлежащую форму и температуру. Сущность, таящаяся в золоте, оказывается, запомнила прежнюю форму и теперь сама, без контроля с моей стороны, замуровала меня в себе, но оставила открытыми глаза и ноздри. С секунду подумав, усилием воли я открыл еще и рот.
— Вот что, — обратился я к ошеломленным ведьме, Балауту и капитану, — вы оставайтесь здесь, а я ударю по врагам всей доступной мне мощью. Пусть они запомнят этот первый удар, пускай познают страх!..
Лейа кивнула, но Балаут покачал головой:
— Я пойду с вами, господин.
— Но ты погибнешь, — резонно возразил я.
— Это вряд ли. Да если даже и погибну, для меня это будет лучше, чем обесславиться, оставшись в тылу битвы.
Я пожал плечами, но спорить не стал:
Незначительным усилием воли, почти мимолетным пожеланием, я заставил големов следовать за собой. И если бы не Балаут, то спускающаяся из замка ватага вызвала бы у немногих, не ставших (или не успевших) ночью покидать город, состояние, близкое к ступору. Вид пяти стальных гигантов, сотрясающих землю массивными ступнями, которые шли за офицером из чистого золота, действительно потрясал воображение. Вот только под личиной золотой кожуры никто не увидел «мага» и командира отряда, так что титул повелителя големов достался лорду-герою. Положа свой новый двуручник, начищенный до зеркального блеска, с эфесом, обтянутым крокодильей кожей и гардой, украшенной самоцветами, на плечо, Балаут шел по улицам города с внушительным видом непобедимого воина.
У городских ворот нас встретил пяток не ополченцев, а непонятно кого. Грязные тела, обернутые в еще более грязные лохмотья, смердели так, что я едва не закрыл себе нос золотой коркой. Бандитские, не один раз отведавшие острой стали рожи осматривали нас с необъяснимым равнодушием. Было похоже на то, что в их черепных коробках сидели только три алгоритма: вижу наживу — вперед, в атаку; нажива не по зубам — скучаем дальше; нажива не по зубам и при этом атакует — бежим!
Видимо, наш отряд включил у них второй алгоритм. Несмотря на сотни килограммов чистейшего золота, блестевшего на мне, они продолжали скучать: к чему разевать рот на золото, если его все равно не заполучить? Проще сделать вид, что его вовсе не существует.
Я наконец понял, почему это уличное отребье осталось, а не покинуло город со всеми. Они явно решили блокировать дорогу замешкавшимся жителям и пограбить вдоволь, но просчитались, пропустили приближение к городу паладинов и уже не посмели из него выйти.
— Откройте ворота, да побыстрее, ленивые твари! — велел им Балаут.
И как только ворота поднялись, несмотря на мой окрик, лорд первым побежал на замершие ряды копейщиков. До них было метров сто — сто пятьдесят, но он одолел это расстояние быстрее, чем люди сообразили, кто и зачем на них несется.
Наверное, солдаты не могли осознать того, что один человек может броситься на тысячу, а офицеры еще не знали, что в мире существует такая наглость или дурость. Но все они не поверили своим глазам, когда Балаут все же добрался до заградительного полка.
Двуручный меч ударил по выставленным копьям и отделил древки от наконечников. Прыжок, удар корпусом, и вот первый ряд прорван, а Балаут уже крутит меч прямо над телами сваленных в кучу латников. Теперь, когда копейщики, бывшие в первом ряду, оказались отрезаны от лорда своими товарищами с более коротким оружием, Балаут почувствовал себя в родной стихии. Благодаря длине меча он никого не подпускал к себе, а каждый новый богатырский замах уносил жизни одного-двух солдат и открывал простор для новой атаки.
Очень быстро сумятица переросла в панику, в центре колонны начались брожения, многие хотели отступить, чтобы не приближаться к окровавленному мечу обезумевшего берсеркера, но не у всех это получалось. Те же, кто из-за спин товарищей не мог видеть, что происходит, отчаянно паниковал и бестолковыми метаниями лишь усиливал общую давку.
Все это я скорее чувствовал, чем видел, — ведь Балаут был закрыт от меня не знавшими, что им делать, копейщиками. Я лишь наблюдал, как время от времени над строем солдат в небо устремляется тяжелое лезвие, из-под которого летят алые брызги.