Эльва
Шрифт:
К костру вернулся лорд, но подошел столь бесшумно, что я едва не вздрогнул, когда над ухом раздался грубоватый голос:
— О чем вы тут без меня шепчетесь?
— Я объяснял юноше, кто такие менестрели, но, судя по глуповатому выражению его лица, он ничего не понял.
— А зачем объяснять? Спой, и он все поймет.
— И верно… благо, дождь закончился.
Я глянул в небо и только сейчас обратил внимание, что дождь действительно прекратился. Правда, звезды все еще закрыты покрывалом темных облаков.
Альфонсий тем временем успел развязать свой инструмент — нечто похожее одновременно на лютню и гитару,
Он перебрал их все пальцами, прижал лады и заиграл, а потом и запел… Красиво, добротно, с надрывом в голосе. Сказочная история про паладина, тайно любившего женщину, но не смевшего изменить присяге и богу, а поэтому не признающегося в любви и отважно бьющегося с врагами, чтобы в пылу боя забыть свою любовь… В общем, добрая история с трагичным финалом. Но в отличие от присутствующих я не был потрясен ни историей, ни исполнением. Может, дело в том, что я слишком пресыщен жизнью, завален грузом событий и ворохом мыслей, где одна интересней другой. Но скорее дело в том, что в мое время музыка, манера исполнения и даже сюжеты песен были намного красивее и динамичнее.
— Спасибо, — с придыханием сказал лорд Балаут после значительной паузы. — Спасибо, Альфонсий, согрел душу! Спой и ты, Анивэй.
Девушка вздрогнула, посмотрела на леди и отрицательно помотала головой.
— Я прошу тебя… — начал лорд, но его быстро перебила рыжая ведьма:
— Нет, не надо! Пусть лучше споет этот крестьянин. Весь его вид и лицо говорят, что он мог бы спеть песню лучше, дайте ему инструмент. Пусть покажет.
Физиономистка хренова!
— Это действительно так? — не поверил Альфонсий. — Ты думаешь, что играешь и поешь лучше меня?
— Учитель, — вмешался юноша, — леди Лейа шутит. Вы, как всегда, не понимаете шуток.
Менестрель попробовал запоздало улыбнуться, но стерва властно взмахнула руками:
— Я не шучу! Дайте ему инструмент. Я настаиваю!
Альфонсий нахмурился, недобро посмотрел на рыжую, но спорить не решился. Поглядев на свою «лютню» и на мои грязные пальцы, обратился к ученику:
— Дай ему свою лаэдру.
Тот нехотя достал из мешка гораздо более бедный и заметно худший инструмент и протянул его мне:
— Струны не порви, сиволапый.
Я взял настойчиво протянутый инструмент и, не зная, что делать дальше, посмотрел на лорда.
— Давай играй, — сказал он, — развлеки нас, раз уж мы спасли тебя от холода. Возражений не принимаем. Горлань то, что поют у вас в деревне.
Все вокруг засмеялись этой не бог весть какой шутке, а я задумался. Нет, музыкальное образование в детстве я получал тоже, но с тех пор прошло столько времени, и я ни разу не играл на чем-либо. Да и голоса у меня как такового нет. По поводу незнакомого мне инструмента я как-то не переживал: когда Альфонсий пел балладу, я следил за движением его пальцев, и сейчас мне казалось, что не просто запомнил, а разобрал комбинации и аккорды для этого инструмента. Но вот что спеть?
— Чего ты тянешь? — недовольно спросил лорд, как только смех умолк. — Пой, говорю!
В голове проносились тексты и музыка всех песен, которые я хоть раз слышал в жизни. Я даже помнил лица исполнителей, манеры, тембр голоса… Но что же выбрать из всего этого бесконечного многообразия?
Посмотрев на небо и увидев, как
И я запел. Запел то, что пришло в голову. Заиграл так, что почти не уступал целой группе профессиональных музыкантов с обслуживающим их звукорежиссером.
Налей еще вина, мой венценосный брат, Смотри — восходит полная луна; В бокале плещет влага хмельного серебра, Один глоток — и нам пора Умчаться в вихре по Дороге Сна… По Дороге Сна — пришпорь коня; здесь трава сверкнула сталью, Кровью — алый цвет на конце клинка. Это для тебя и для меня — два клинка для тех, что стали Призраками ветра на века.Люди вокруг затаили дыхание, потянулись ближе ко мне и смотрели на мелькающие под моими пальцами струны, с которых срывались и лились божественные звуки, соединявшиеся в мелодию прямо у них в ушах.
По Дороге Сна — тихий звон подков, лег плащом туман на плечи, Стал короной иней на челе. Острием дождя, тенью облаков — стали мы с тобою легче, Чем перо у сокола в крыле.Они смотрели мне в рот, боясь упустить хоть слово песни. И хотя, как я полагал, у меня не было красивого голоса, но абсолютная память пробудила во мне абсолютный слух, а тот повлиял на возможность немного изменять и подстраивать голос под голоса других исполнителей.
Разум людей, не привычных к подобным песням, стимулировал воображение до крайней степени, если таковая существует. Люди видели перед собой волшебных скакунов, кровь и сталь. Они видели дорогу, с которой не сойти, видели богов — вечных и одиноких. И сами принимали участие в решении стоящей перед ними дилеммы: продолжить скакать или лишиться божественности и сойти с небес в поисках спутника жизни?
Впрочем, все это мои домыслы. Я видел лишь то, что они замерли вокруг меня и, не дыша, с затуманенными глазами вслушиваются в песню. Что творилось в их черепных коробках, я не знал.
По Дороге Сна — мимо мира людей; что нам до Адама и Евы, Что нам до того, как живет земля? Только никогда, мой брат-чародей, ты не найдешь себе королеву, А я не найду себе короля.Я закончил. Но не услышал аплодисментов и чего бы то ни было. Все молчали, лишь смотрели на меня дикими глазами, в которых плескался океан чувств.
Менестрель пришел в себя первым.
— Это… божественно! — сказал он, ничего перед собой не видя и качая головой. — Никогда я не слышал ничего более… великого! Но где ты научился так играть? Откуда ты знаешь эту песню?