Эльсе

Хьелланн Александер Ланге

Это явилась вся Банда. Пуппелене собрала весь этот народ в разных местах, и они пошли с ней, надеясь, что она кое-что приготовила для них. Поэтому они были очень возбуждены.

Блоха попыталась незаметно выбраться: но кто-то схватил ее. Это был Свенн.

Они не виделись уже много недель, а расстались, не помирившись после ссоры. Но теперь Эльсе была в таком настроении, что ей стало жалко его, хоть он очень подурнел и было видно, что он много пьет.

Свенн заметил это и, усевшись рядом с ней на ящик, принялся жаловаться, ныть и обещать исправиться и наладить все, если только она снова

будет с ним.

Эльсе сидела и рассеянно слушала этот знакомый голос и эти знакомые обещания. Но тут за столом поднялся шум. Жестянщик вскочил и разразился бранью, и все сердито — насколько каждый смел — посмотрели на Пуппелене. Дело в том, что ей нечем было угостить их, а, напротив, она собрала их, чтобы получить от них что-нибудь, чем можно было отпраздновать рождество, — ведь она, право, довольно часто делилась с ними тем, что у нее было.

Она обвела взглядом мужчин, поворачивая свое большое грубое лицо, и насмешливо сказала:

— Ну и молодцы! Нет даже бутылки пива на святой сочельник! Фу, какой срам!

Им стало стыдно. Жестянщик пробормотал что-то о тяжелых временах, Йорген Барабанщик уставился в потолок, и даже у Рюмконома отвисла нижняя губа; в таких серьезных обстоятельствах он не отважился сказать, что «только что послал».

Лишь человек со множеством лиц продолжал улыбаться. Он сидел возле самой Пуппелене и грыз изюм и миндаль, бросая скорлупу на стол.

Блоха знала его теперь лучше, чем тогда, когда он испугал ее своими гримасами. Она видала его во многих местах; он появлялся и исчезал, и никто, казалось, не замечал его. Но она знала, что он бежал с каторги из Акерсхуса и скрывался здесь уже более двух лет, и полиции не удавалось найти его. Его называли «Механиком», потому что он очень ловко расправлялся с замками.

Тут, доверительно кивнув, он сказал Пуппелене:

— Да, ты права. Люди, у которых есть две здоровые руки и зрячие глаза и которые все же не могут в такой день достать себе того, чего они хотят, — за таких людей я немного дам.

— А что у тебя есть? — спросил жестянщик.

— Ну, я обычно ношу при себе немного, — равнодушно ответил Механик, — но я во всяком случае сыт. А теперь я совсем как порядочный человек — ем сласти после обеда.

С этими словами он широким жестом швырнул на стол пригоршню изюма и миндаля. Молодой человек, недавно появившийся в Банде, был настолько галантен, что протянул несколько изюмин и миндалин Эльсе, по-прежнему сидевшей на ящике у дверей.

Она была голодна, и сладкий вкус этих лакомств раздразнил ее. Она вытянулась вперед, чтобы посмотреть, не осталось ли на столе еще чего-нибудь. Однако другие успели уже забрать все; впрочем, каждому досталось всего по два-три зернышка, ровно столько, чтобы почувствовать вкус во рту.

Жестянщик пробормотал что-то о том, что не все разбираются в механике.

— А этого и не нужно, — ответил человек со множеством лиц, ловко кинув на колени Эльсе веточку изюма, — туда, откуда я сейчас вернулся, можно войти и выйти с мешком кофе на спине.

Все устремили свои глаза на Механика, все горели нетерпением узнать, где это место. Но они также знали, что иметь дело с этим человеком опасно и что он шел опасными путями; поэтому никто не решался начать первым.

— Где это? —

вдруг раздался вопрос.

Спрашивала Блоха. При этом она ни о чем не думала, в ней говорило простое любопытство. Изюм был такой сладкий, ей давно уже не предлагали ничего подобного.

Человек с множеством лиц, глаза которого до этих пор перебегали с одного присутствующего на другого, обратил теперь больше внимания на нее. Время от времени он бросал несколько изюмин или миндалин Эльсе или на стол, где их сразу же хватали жадные руки; всем захотелось отведать еще этих сладостей, которые лишь дразнили, не удовлетворяя.

— Тебе хочется узнать, где это? — весело спросил Механик. — И даром? Дитя мое, это на углу, прямо напротив дома консула Вита, у «Эллингсен и Ларсена». Вся лавка битком набита народом, покупают как сумасшедшие. Не пойму, как это они не лопнут от обжорства в такой вечер, эти богачи. Там и сахар, и патока, и масло, и рис — боже мой, какой рис! — и прекрасное датское масло, и сыр — желтый, жирный сыр, который блестит, когда его режут.

Придвинувшись поближе, все уставились на него, словно желали проглотить его слова, а Блоха пододвинулась совсем близко. В уголках рта у нее набежала слюна, ей казалось, что она чувствует запах желтого жирного сыра, который блестит, когда его режут.

— Там и копченая колбаса, и ветчина, и пиво, и вино — сотни бутылок сладкого, крепкого вина. Там ты достанешь все, чего ты только ни пожелаешь, лишь бы у тебя были деньги.

— А, черт! — воскликнул при последних словах жестянщик. Послышался всеобщий ропот разочарования и неудовольствия, но Механик сделал вид, будто ничего не заметил, и, надменно улыбаясь, продолжал. В это же время его быстрые глазки перебегали с одного на другого, как бы приколачивая одно слово здесь, другое там.

— А ежели денег у тебя нет, то ты не пойдешь в лавку — на что она тебе? Есть и другой путь, и он гораздо легче. Пройти им нетрудно, там нет ни одного человека. А они были даже настолько любезны, что поставили фонарь, чтобы было видно, что тебе нужно.

— Где? Где? — раздался нетерпеливый вопрос. На этот раз спрашивал Свенн. Его черные цыганские глаза загорелись.

— Ты знаешь переулок за домом мадам Эллингсен. Фонарь там далеко, лишь на углу у банка. На повороте есть дверь в погреб под лавкой.

— Она открыта? — спросил жестянщик.

— Наверное, потому что я только чуть ковырнул замок, и дверь сама открылась, — насмешливо ответил Механик и быстро потер руки.

Они с восхищением посмотрели на него, а Рюмконом успокаивающе шепнул Йоргену Барабанщику:

— Так что и речи не может быть о взломе.

— А там в погребе, поверьте, всего в избытке. Там стоят целые ряды сахарных голов, висят десятки ветчин и колбас, лежат мешки с кофе, которые едва можно поднять. Но если в мешке сделать дырочку и выпустить немного кофе, то можно набрать порядочно. А в лавке наверху такое столпотворение, что они не услышат, даже если мы будем внизу кричать ура. Фонарь стоит на верхней ступеньке лестницы погреба, потому что приказчик иногда забегает вниз, чтобы что-нибудь взять. Вина там тоже огромное количество — я захватил немножко: пить его я не захотел, по мне оно слишком сладкое — попробуй! — и он протянул бутылку Эльсе.