Эльсе
Шрифт:
Эльсе была совершенно уверена в том, что такого больше никогда с ней не случится: слишком много уж она выстрадала.
А теперь ей было так хорошо!
Что же касается Свенна, то мадам сама обещала, что если он исправится и начнет работать, то она постарается помочь им пожениться.
Именно об этом Эльсе теперь и мечтала, лежа в своей постели, и, по мере того как от хорошего ухода и еды силы возвращались к ней, она, как и прежде, погружалась в свои мечты.
Но мечты эти были теперь непохожи на те грезы, которым она предавалась в прошлом,
Она не грезила больше о лошадях и лебяжьем пухе, она мечтала о маленьком домике у самого кирпичного завода, где бы они жили со Свенном, перед домиком стоял бы большой розовый куст, на котором росли бы те же розы, что и в саду кистера… О, когда она думала о розах кистера, она почти что чувствовала их аромат, — так хорошо она помнила его!
Эльсе была слишком молода и легкомысленна, чтобы долго горевать о том, что ребенок родился мертвым, и когда она встала и начала ходить, она почувствовала себя такой счастливой, какой давно уже не бывала. Красота вернулась к ней, глаза ее вновь обрели блеск, а фигура — полноту.
Однажды вечером, как только мадам ушла к своим больным, пришел Свенн.
Эльсе страшно перепугалась, потому что мадам строго-настрого запретила ей принимать его: она хотела сначала сама с ним поговорить.
Но она ведь не могла прогнать его, да он, конечно, и не позволил бы прогнать себя — ведь они так давно не виделись. Блоха успокоила себя тем, что решила рассказать об этом посещении мадам, когда та вернется домой, и Свенн остался.
Но она этого не сделала. В должный момент у нее не хватило духу, и Свенн стал навещать ее раз-другой в неделю — по большей части в субботу вечером.
Подозревала ли мам Спеккбом что-нибудь, она понять не могла. Но ее это мучило, и все же она не могла найти случая признаться. Чем дальше, тем труднее было ей открыться, и в конце концов у нее пропало даже малейшее желание честно рассказать обо всем мадам.
Июль и август были полны солнечного света. Крохотная часть его проникала даже в узкую улочку мам Спеккбом.
Блоха сидела у окна и, глядя на небо, долго-долго думала о Свенне, и о кирпичном заводе, и о сверкающих жемчужинах, отскакивающих от водяного колеса… и о розах кистера… она тяжело дышала… Чего бы только она не отдала за такую розу!
В следующую субботу Свенн принес ей одну такую розу. Их там множество, сказал он, запах их слышен уже по дороге, и они в этом году свешиваются через забор, так что даже не нужно перелезать.
Когда ему пришло время уходить — в половине девятого, чтобы мадам не застала их, — Эльсе решила проводить его до угла. Розу она держала в руке. Цветок совсем завял, и Свенн стал уговаривать ее пойти с ним и нарвать побольше.
Но она не соглашалась. Идя рядом с ним, она в двадцатый раз объясняла ему, насколько умнее было бы ей оставаться как можно дольше у мадам — тогда им, возможно, удалось бы к осени пожениться.
Свенн терпеливо слушал ее, и так они шли от угла
— Не глупи, Эльсе! На что тебе эта мрачная больница? Посмотри, как здесь красиво, какой здесь чистый воздух!
Он снова был черен от солнца, горячая цыганская кровь играла на его щеках, и даже в сумерках было видно, как белеют его зубы. Он стоял, смелый, готовый в путь, и устоять против него было невозможно… Счастливая, забыв обо всем, Эльсе побежала с ним в тихую, прекрасную летнюю ночь.
— Я вам заранее говорила об этом, фрекен Фалбе! — кричала мам Спеккбом, наполовину с горечью, наполовину с торжеством в голосе. — Она останется здесь, я говорила, пока не выздоровеет, а потом сразу же убежит. Ведь я-то знаю эту породу! А к тому же, как я теперь слышу, он — этот ее парень — из цыган. Знала бы я это раньше, я ни за что не разрешила бы ему провожать ее в тот злосчастный вечер.
— Она еще, может, вернется, — возразила фрекен Фалбе.
— Пусть только попробует! — угрожающе воскликнула мадам.
— Но, мадам Спеккбом! Вы же ведь не собираетесь совсем отвернуться от нее?
— Собираюсь, и все тут, фрекен Фалбе, не будь я Карулине Спеккбом! Стыд и срам помогать тому, кто не хочет, чтобы ему помогали. Право, найдется немало таких, кто действительно нуждается в помощи.
— Да, но те, кто не хотят, чтобы им помогали, как раз больше всего и нуждаются в помощи.
— Извините меня, фрекен Фалбе, но это же вздор! Порой вы бываете уж слишком умны и учены — совсем как доктор Бентсен. Нет, то есть вы, конечно, в десятки тысяч раз лучше его… В любом отношении… Нет, да как тут можно сравнивать, — добавила мадам, придя в ужас от того, что стала сравнивать такого прекрасного человека, как фрекен Фалбе, с такой омерзительной личностью, как доктор Бентсен…
Зима выдалась тяжелая для бедняков. Необходимо было ухватиться за одну из дам-благотворительниц, которая могла бы устроить помощь какого-нибудь общества. И многие получали такую помощь с большой пользой для себя.
Но были и такие, кому не удавалось добиться помощи, а до многих эта помощь не желала снизойти. Ибо там, где с бедностью соединился порок, помощь могла ведь превратиться скорее в проклятие, и было просто грешно отнимать хлеб у достойных бедняков, которые со слезами на глазах благодарили и благословляли своих благодетелей.
Блоха уже не получала больше помощи: она мало-помалу надоела всем. Когда они со Свенном поздней осенью переехали в город с кирпичного завода, с неделю они жили на остатки его летнего заработка. Но когда деньги эти вышли, у них не осталось ничего.
Мам Спеккбом оказалась более чем права, когда сказала однажды, что Эльсе и Свенн подходят друг другу. Они были одинаково беспечны, одинаково любили весело пожить и одинаково не умели зарабатывать деньги.
Свенн в этом отношении был лучше Эльсе, но зато он сразу же все пропивал.