Эльф из Преисподней. Том 2
Шрифт:
Но вот покинуть его я никак не мог. И к тому же проросшие корни света вряд ли удастся извлечь без чудовищной боли.
И это в том случае, если в произошедшем не поучаствовала Изнанка. Но хоть я и носил на себе отпечаток, её союз с богом крайне сомнителен.
Я запрокинул голову и задумался.
Шелестели осколки зеркала, вставая на предназначенные им места.
Пожалуй, оно и к лучшему, что я сильно пострадал во время схватки в хранилище. Рано или поздно моя сущность восстановится до прежних размеров. Достаточно изолировать нарастающую
Это лучше, чем таскать в себе подарок Иешуа.
Потому что хуже, чем козни богов, могут быть только их подарки. За них всегда приходится платить, и цена, которую устанавливают боги, как правило, чрезмерна.
Есть и второй план, если не удастся сдержать рост паразита. Пристроить к делу Эллеферию, пропустить себя через неё и выжечь всё лишнее — вместе с огромным куском своей сущности. Это куда более болезненный и трудоёмкий процесс, чем в первом варианте, однако рабочий.
Я вымыл ладони, смочил растрепавшиеся волосы и пригладил их. Подмигнул отражению в полностью восстановившемся зеркале и волей осушил руки.
До чего приятно не чувствовать себя калекой!
Обманчивое впечатление.
Да, теперь осколок мысли не препятствовал мне, но это не означало, что я вернулся на пик возможностей или хотя бы обладал теми же силами, какими обладал, когда овладел эльфом.
Мысленно я поставил себе отметку: поискать пути окончательного убийства Иешуа.
Интриги его рабов меня изрядно достали.
Верный герольд, как же! Я покажу ему верных герольдов.
Существование богов вроде Иешуа злило до невообразимости. А уж то, что его мысли то и дело вмешиваются в мои дела, хуже того — в мои условные внутренности…. Невыносимо!
На выходе из ванной я столкнулся с Петром. Выглядел он встревоженным и косился в сторону раковины, хоть и старался этого не показывать. Но скрытность и Белавин-младший были водой и маслом — не слипались.
— Что-то случилось? Я слышал шум, будто стекло разбилось.
— Где же веник и совок? И, самое главное, где твой передник? А то ты, похоже, успел устроиться сюда горничной.
Пётр сконфуженно почесал затылок и пробурчал:
— Да я что… я ничего. Мало ли какая помощь была нужна…
Я постучал его по груди, намекая отодвинуться. Окончательно сбитый с толку, дворянин посторонился и дал пройти.
Итак, что мы имеем? Я был заражён остатком ангела. Затем другой ангел подстроил реальность так, что я остался один, и подстегнул опухоль, отчего та расползлась по всему телу. Поражённая сущность больше не испытывала боли, но я, конечно, не был настолько наивен, чтобы верить в подарки без подвоха.
Хорошо хоть волю теперь ничего не ограничивало. Ну, кроме моей собственной временной слабости из-за потери большей части себя.
Осталось разработать
Я не собирался заходить туда. Хватит и того, что отмечу его на будущее.
В любом случае нужно разведать Манхэттен. Прочувствовать его душу, нащупать пульс. Бар — направление не хуже прочих.
На всякий случай я тщательно проверил реальность вокруг себя в поисках свидетельств того, что мной могли манипулировать. Но нет, ничего, кроме остаточной божественной вони. Её одной, впрочем, с лихвой хватало, чтобы убраться отсюда подальше, пока бытие не рассеет это гнилостное излучение.
Хотел ли я влезать в разборки между Пеленой и Триумвиратом? Пока что чёткого ответа на это у меня не было.
Найду бар и прогуляюсь в округе. Может, наткнусь на лёгкие деньги.
Тётушка, судя по квартирке, не бедствовала, но выпрашивать у неё довольствие я не собирался. Это было бы слишком скучно.
И не менее скучно было бы проигнорировать записку папаши.
Хотя Ардовен знал — или очень хорошо догадывался — о том, что мы здесь не просто так. Из чего вытекал очень разумный, очень правильный вывод: держаться подальше от политики и наслаждаться жизнью…
Я скрипнул зубами. Ограничения, всюду ограничения! Всюду эта липкая, боязливая осторожность! Не сказать того, не сделать этого, не соваться туда — и будешь цел, проживёшь ещё один день… Трусливая логика смертных, которая предполагает минимизацию рисков, потихоньку впитывалась в меня.
Будь я на пике своих сил, имей я возможность покидать тело, я бы никогда не задумался об этом. Ни один демон не позволит покушения на свои свободы; они — часть нашего стиля жизни. Мы чересчур привыкли потакать прихотям.
В этом мы походили на богов.
Нельзя пойти наперекор принципам, которым следовал тысячи лет, и при этом не предать себя. Да и не только в принципах дело. Эфирий — это изменчивость, это всеобъемлющая свобода субъективности, чистый потенциал.
Поиск новых впечатлений, новых переживаний — это одно. Отказ от них ради шанса сберечь шкурку — совсем другое. Я мог бы солгать себе, сказав, что изучаю умеренность, но такая ложь привела бы к стагнации. Это уничтожило бы меня как порождение Эфирия.
Исследование пути смертных не означало уподобления им.
Посему я помахал на прощание сестре (та бросила попытки пробудить в Фаниэль сознание и просто следила, чтобы тётушка не учудила чего-то опасного для себя и окружающих), кивнул остальным и был таков.
Без присмотра меня не оставили. В последний момент в кабину лифта залетела Дженни, пропищала ругательство (её чуть не защемило створками) и уселась мне на плечо.
— А ты тут зачем?
— Кто-то должен за тобой присмотреть! — громче, чем следовало, ответила она и прислонилась спиной к моей щеке. От неё исходил жар.