Элегантность
Шрифт:
Официант приносит нам кофе. Я обхватываю руками теплую фарфоровую чашечку.
– Ничего не изменилось, – изрекаю я наконец. Эти слова даже для меня звучат совсем уж неопределенно.
Он расстроенно вздыхает, и между нами воцаряется неловкое молчание.
Я беру ложечку, чтобы размешать молоко, и вдруг на ее выпуклой поверхности снова вижу свое бледное искривленное лицо. Торопливо опускаю ее в сахарницу.
– Я встречался с адвокатом, – как ни в чем не бывало говорит он, нисколько не смущенный моей уклончивостью. – Это был просто предварительный
Я открываю рот, хочу что-то сказать, но не нахожу ничего подходящего.
– Скажи мне честно, ты с кем-то встречаешься?
Я поднимаю на него изумленный взгляд и в темном стекле за его спиной снова вижу себя – лицо красное, пылающее, почти неузнаваемое за маской макияжа.
– Ты покраснела.
– Нет, вовсе не поэтому! Просто меня поражает, что ты мог подумать обо мне такое! – неуверенно выпаливаю я, прекрасно понимая, что он наверняка насквозь видит мою неискренность.
– Тогда, может быть, нам попытаться починить разрушенное? Как ты думаешь? – Он протягивает руку через стол и касается моей руки.
– Прости. – Я отодвигаюсь от стола вместе со стулом. – Прямо сейчас… я не могу. – Сердце мое бешено бьется, дрожащими руками я хватаюсь за сумочку.
– Но, Луиза, нам нужно поговорить об этом!
– Да, я знаю. – Я встаю. – Только, пожалуйста, не сейчас! – Эти слова я уже бросаю через плечо, направляясь к выходу.
Я бегу всю дорогу до театра и там первым делом бросаюсь в дамский туалет. Сполоснув лицо водой, набираю в ладошку жидкого мыла и начинаю лихорадочно смывать макияж. Он растекается по лицу, тушь размазалась черными дорожками, вместо рта яркое гротескное пятно. Глядя на свое отражение, я плачу, тихонько всхлипывая.
Моя жизнь пошла наперекосяк, и этого не скроешь никаким макияжем на свете.
Вечером дома я запираюсь в своей комнате и, вооружившись ручкой и блокнотом, выписываю на листочки мудрые истины мадам Дарио. Если я сумею сосредоточиться и выискать среди них самое нужное, то все обретет ясность, и я пойму, что мне делать.
На следующий день на работе мне звонят из фойе и сообщают, что внизу меня кто-то ждет.
– Мужчина? – настороженно спрашиваю я.
– Нет, – говорит охранник с усмешкой. – Какая-то старая шлюха.
Спускаюсь. В самом центре вестибюля в повелительной позе стоит Мона, она курит сигарету и с презрительным видом разглядывает афишу лесбийского шоу, которое будет гастролировать у нас в следующем месяце. На плечах у нее отороченная чернобуркой кашемировая пелерина, в руке – зеленая сумочка от «Хэрродс».
Я готова броситься наутек обратно по лестнице, пока она меня не заметила. Но не тут-то было!
Она оборачивается, видит меня, и лицо ее расплывается в улыбке чеширского кота.
– Луиза! – радостно вопит она, словно мы не свекровь и невестка, а двое истосковавшихся в разлуке влюбленных, и уже через мгновение я ощущаю на себе всю полноту объятий Моны.
Когда мне наконец удается освободиться, она с трагизмом в голосе восклицает:
– Дорогая, как ужасно ты выглядишь! Вся эта глупая кутерьма определенно сказывается
– Рада видеть вас, Мона, – спешу соврать я. – Только не Кельвин, а Колин. Его зовут Колин.
– Нет, решено! Мы сейчас же отправляемся обедать! Пойдем куда хочешь… в «Айви», в «Ле Каприс»… куда скажешь, и там накормим тебя какой-нибудь нормальной едой!
Она тянет меня к выходу, но мне удается вырваться.
– Извините, Мона, но я не могу. Я только что начала работать, и обеденный перерыв у меня не скоро.
– Хорошо, ну тогда кофе. Всего на пять минут. – Тыча в поясницу, она толкает меня к двери.
Я чувствую себя маленьким невесомым пожухлым листком, упавшим с дерева в реку, неотвратимо несущую его навстречу коварному водопаду. За те пять лет, что я знакома с Моной, мне еще ни разу не удалось отвязаться от нее, и как-то не похоже, чтобы это получилось у меня сейчас.
Мы сидим в кафе «Неро» напротив театра. Мона заказывает себе двойной эспрессо, я пью простую воду и кручу стеклянную бутылку, узкими полосками отдирая от нее этикетку, пока она говорит.
– Луиза… – начинает она, и по ее тону я сразу понимаю, что вряд ли получу удовольствие от этой беседы. Почувствовав мое настроение, она замолкает, но тут же заговаривает снова: – Во-первых, вот… это тебе! – Она выкладывает на стол сумочку, и я буквально цепенею от ужаса.
– Право, вам не стоило этого делать, – выдавливаю я из себя мертвым голосом.
Чего мне сейчас никак не хочется, так это расшаркиваться перед Моной в изъявлениях благодарности. Только не сегодня. Да и вообще никогда.
– Видишь ли, она на самом деле вовсе не от «Хэрродс»… Я купила ее в одном магазинчике в Хэмпстеде. У меня самой была сумочка, но я все-таки купила эту, потому что она показалась мне забавной.
Я пытаюсь найти хоть что-то забавное в том, что существуют вещи, похожие на товары из другого, более дорогого и престижного магазина, однако это так или иначе облегчает задачу в целом – теперь-то по крайней мере ясно, что вручаемый мне подарок не экстравагантное творение от «Хэрродс», а ничего не стоящая подделка. Внутри сумочки лежит аккуратный сверток в упаковочной бумаге. Разворачиваю ее и обнаруживаю там серебряную брошь в виде рыбки.
– О, как мило! Очень, очень симпатичная!
– Мне показалось, тебе может понравиться, ведь ты же у нас по гороскопу Рыба. Не знаю, веришь ты во все эти вещи или нет, но, по-моему, она… очень забавная.
Да, сегодня все забавное. Просто какой-то день радости и веселья.
– Какая милая! – снова говорю я, заворачивая рыбку и убирая ее обратно в сумочку. Мне просто не хватает сил сообщить Моне, что день рождения у меня в июне.
Я отдираю от этикетки еще одну полоску и наблюдаю, как она достает из крошечной сумочки эмалевый пузырек и аккуратно вытряхивает из него в свой кофе две таблетки сахарина. Ее ложечка громко звякает о край чашки.