Элегантность
Шрифт:
Миссис П. закрывает дверь и садится. Она ждет, что я лягу, но я этого не делаю. Я улыбаюсь ей, но не вижу улыбки в ответ. Вместо этого она смотрит на мои туфли.
– У этих туфель очень высокие каблуки, – говорит она.
У моих любимых туфелек от Берти действительно очень высокие каблуки, зато они выглядят чрезвычайно сексуально.
– Да, это правда.
Она не может оторвать от них взгляд. Я сажусь, положив ногу на ногу, элегантно выставив вперед хрупкую изящную лодыжку. Эта поза мне ужасно нравится, зато миссис П., похоже, не находит себе
– Должно быть, в них не очень удобно ходить, – прибавляет она.
– Если к ним привыкнуть, все будет просто прекрасно, и они не доставят вовсе никаких мучений, что бы ни показалось со стороны. Впрочем, эти туфли действительно не для ходьбы. – Я смеюсь.
Она натянуто улыбается в ответ. И почему мы говорим о туфлях?
Разумеется, как бы я ни старалась, у меня не получается удержаться от разглядывания ее туфель. Бежевые, на плоской старушечьей подошве, они явно куплены в «Маркс и Спенсер». Она ловит мой взгляд и инстинктивно прячет ноги.
– Ваше отношение к моде кардинально изменилось, – констатирует она.
– Так это и хорошо. – Она смотрит на меня в упор из-под очков. – Теперь я одеваюсь, как подобает уверенной в себе женщине, – поясняю я.
– А как одевается уверенная в себе женщина? – В ее голосе звучит вызов.
– Она одевается, всегда помня, что она женщина и что ей нравится быть таковой. Она одевается так, чтобы люди заметили ее. – Я разглаживаю морщину на юбке. – К тому же у меня теперь более престижная работа, – напоминаю я, – и мне необходимо выглядеть более солидно и элегантно.
– Да.
Она кивает, однако по ней никак нельзя сказать, что мои слова ее убедили. Интересно, в чем я пытаюсь убедить ее?
– Тогда почему же вы раньше не одевались, как уверенная в себе женщина?
– Думаю, потому, что не была уверена в себе. К тому же вокруг меня не было никого, кто мог бы это заметить. – По этой дорожке мы с ней уже ходили, и мне, помнится, это не понравилось. Автоматически шарю глазами в поисках салфеток. Вижу их на кофейном столике под красное дерево, остается только дотянуться. Как они были бы кстати! Неужели их специально учат этому на курсах психологии – как правильно разложить салфетки? Слишком близко – значит, будет «способствовать»?
– А как же ваш муж? – Она смотрит на меня, но я не могу расшифровать этот взгляд – недобрый и небезразличный.
Какая-то тяжелая волна, нахлынувшая изнутри, распирает мою грудь, рвется наверх, к гортани. Я глотаю ком в горле, делаю ровный вдох и впервые говорю это громко вслух другому человеку:
– Мой муж – гей.
Звучит это так обыденно, будто я предложила погрызть чипсов. Мне становится смешно, и я не могу скрыть откровенной, немного неловкой полуухмылки. Я знаю, что так вести себя нельзя, но от этого меня распирает еще больше. Изо всех сил сдерживаю почти уже дергающийся рот, но он сам растягивается в улыбке, сквозь которую на этот раз прорывается нервный смешок. Рука сама поднимается, чтобы прикрыть губы, но уже поздно. Ухмылка перерастает в истеричное хихиканье, странным образом
Миссис П. смотрит на меня лишенным всяких эмоций взглядом. Она напоминает монахиню, из тех, что учили нас в школе.
– Луиза, почему вы смеетесь? – Ее голос холоден и тверд как камень.
Я снова чувствую себя шестилетней девочкой, пришедшей в воскресную церковную школу.
– Я не смеюсь, – говорю я, как дурочка зажимая рот рукой.
– Нет, вы смеетесь!
– Нет, я уже не смеюсь. – Я выпрямляюсь. Вспоминаю хороший способ: Нужно подумать о чем-нибудь грустном – об автомобильной аварии, о смерти родителей. Смерть родителей, смерть родителей, смерть родителей…
– Луиза…
Черт! Я снова не выдерживаю и теперь уже валюсь на диван, сквозь смех кое-как выдавливая из себя:
– Извините.
– Луиза…
У меня вырываются звуки, каких раньше я не то что не издавала, но даже не слышала.
– Луиза!
– Да?
– Почему вы смеетесь?
С трудом поднимаю голову и хрипло шепчу:
– А вы бы?..
– Что я, Луиза?
Мне вдруг становится холодно и неуютно, мой голос звучит по-девчачьи обиженно:
– Вы бы смеялись, будь ваш муж – гей?
За этими словами следует давящая тишина. Это молчание из моего детства, молчание моей матери, которое вовсе не является молчанием, а скорее кричащим вакуумом отсутствующего ответа.
Она снова устремляет на меня взгляд, который я никак не могу понять, и говорит:
– Нет. Не думаю, что я бы смеялась.
Небеса померкли. Лицо мое мокро от слез, глаза щиплет. «А ты бы попробовала, – шепчу я про себя, прикладывая к глазам салфетку. – Это уже истерия».
– А почему вы думаете, что ваш муж – гей? – спрашивает она.
Я устала и хочу домой.
– Он сам сказал. Когда мы познакомились, признался, что считал себя геем, уж бисексуалом точно.
По-моему, мне пора. Уж лучше пойти и напиться.
– Но это вовсе не означает, что он гей.
От размазанной туши щиплет глаза. Я что, глухая?
– Простите, что вы сказали?
– Я говорю, это вовсе не означает, что он гей. Ох ты Боже мой!
– Тогда что же это означает?
– Ну-у… – Теперь она сидит, положив ногу на ногу. – Это означает, что он сомневается в своей сексуальности, задается вопросом, что это такое – быть мужчиной. Но это вовсе не означает, что он гей.
Погоди-ка минутку!
– Но я же вам говорю, что он мне сам сказал! Он что же, не знает, гей он или нет? К тому же мы не трахаемся! Это как, по-вашему, о чем-то говорит?
– У супружеских пар половая активность угасает по разным причинам. – Она поправляет на носу очки, деловито склонив голову набок. – Как вы думаете, почему она прекратилась у вас?
Я тоже склоняю голову набок.
– Думаю, она прекратилась потому, что мой муж гей, и потому, что ему это неинтересно. Посудите сами: когда вы хотите что-то сделать, вы обычно ищете способ, как это осуществить. Мы же не трахаемся, потому что не хотим. Что тут непонятного?