Экстремист
Шрифт:
Я объяснил причину нашего прибытия, и мы снова перезнакомились. Резо-Хулио немедля обнаружил земляка Вахтанга и через минуту, поклекотав на своем родном, они братались — их троюродные тетушки жили на улице Шота Руставели в Тбилисо. Мы порадовались за земляков и поднялись на этаж.
Встретили нас производственная суета местной части и характерный запах гари от оружия.
Первой жертвой разбоя стала ветреная Клариса, она открыла дверь. Тельце, жалкое и малорослое, было прикрыто атласным кимано. Не верилось, что ещё сутки назад вопли этой шмохи
Вторая жертва — мопсик. Лежал у трюмо кровавой тряпкой. Я тоже не люблю подобных тварей, но не до такой же степени, чтобы с ними так расправляться?
В кабинете же гуляло солнышко. По пыльным стеллажам и фотографиям на стене. В открытое окно, путая шторы, бил ветер.
Академик, как и при нашей встрече, сидел в кресле. Притомился и уснул. В неудобной позе, завалившись набок. Только вот в сократовском лбу темнел пулевой след.
Работал профессионал. Беспощадный трупоукладчик. Возможно, в детстве его мировоззрение поправляли ударами лома, и теперь он мстил всему живому. Подобных механических болванов я бы растворял в серной кислоте. Чтобы у них не возникало желаний подавать апелляцию.
Муровцы из убойного начинали трудиться на месте преступления. Я попрощался, выразив надежду на сотрудничество.
— Саша, ты меня пугаешь, — сказал капитан Коваль, крепенький мужичок в кожанке, похожий на агронома. — О каком сотрудничестве речь?
— О взаимовыгодном.
— Сегодня уже три трупа, не считая собаки.
— Я знаю.
— И что дальше?
— А вот этого не знаю.
— А я знаю, — пошутил капитан. — Если ещё раз встретимся… по такому поводу… Съем кошелек, он у меня из крокодила.
— А если ещё два раза?
— Хм. Тогда куртку.
— Тоже из крокодила?
— Из барана, кажется.
— Ловлю на слове, капитан.
— Фи, Саша. Ну ты и зануда.
— Друзья привыкли и не нарадуются, — утешил я нового товарища, оставляя того в раздумье, что лучше жевать: аллигатора или барана?
…Наша беспокойная троица загрузилась в джип, теплый, как необитаемый остров. С пальмами. Туда бы сейчас. Но с сухариком. Потому что жрать хотелось. После обеда устрицами с зеркальным винегретом.
— Сухарика нет? Сушки? — поинтересовался я.
— В бардачке, — ответил Никитин.
— И мне, — влез Резо-Хулио. — Могет, в какую ресторашку, да? У меня повар известный Серго. Шашлычок мастерит, смак!
— В «Метрополе»?
— Почему? В «Урожае». А что?
— Уже легче, — перевел дух. — Так я не понял, сушка есть?
— В барадачке, я же сказал, — огрызнулся Никитин, выкручивая рулевую баранку. — Куда, командир?
— Да, прямо, — и открыл склад забытых вещей. Что там только не было: сигареты, подшипники, отвертки, ключи, карта Москвы, гайки, болты, свисток, очки для подводного плавания. Все, между прочим, опрятное и чистое. Был и апельсин. Один
— Сушка, но фруктовая, — Хулио выцарапал из моих рук оранжевый мячик. — Делим или как?
— Куда теперь, командир? — нервничал Никитин. — Спрашиваю второй раз.
— А черт его знает куда, — как выматерился.
Был рассеян, это правда. И знал причину своего состояния: сцена в квартире академика показалась мне слишком вычурной.
Мясник [14] настолько был самоуверен и нагл в своих действиях, в безнаказанности своей, что это витало в воздухе. Как трудно передать словами запах апельсина, так трудно передать запах убийства.
14
Мясник — убийца (жарг.).
Он присутствовал, теряясь в запахе гари, крови, кефирной маски. Разгадать бы природу этого запаха, и тогда есть шанс установить убийцу и мотивы его действий. А при удачном стечении обстоятельств — заказчика.
У апельсина, который, чавкая, пожирает Резо — запах знойного солнца, бесконечных плантаций вдоль морского побережья, марокканских поселений близ жарких барханов…
— Кто ещё будет? — спросил Хулио, оставив скромный оранжевый полумесяц на один зубок.
— Чтоб ты подавился, — хором гаркнули мы с Никитушкой.
— Спасибо, — с достоинством ответил и заглотил дольку. С чувством глубокого удовлетворения. Как народ заглатывает блеску об очередном счастливом завтра.
— А куда это мы? — удивился я, обнаружив, что джип кружится в переулочках.
— В Комитет, — ответил Никитин.
— Я не говорил — туда.
— Он не говорил — туда, — подтвердил Хулио, обаятельный такой, похожий на огромный апельсин — запахом.
— Идите вы!.. — огрызнулся Никитушка. — Не знаю, как вы, а я работаю, как учили: нет конкретной задачи, возвращаюсь на базу.
Подкатив к базе, как выразился наш друг, мы обнаружили «карету скорой помощи». В таких случаях говорят, душа ушла в пятки. Не знаю. У меня она ушла в «Стечкин». Вырвав его, я ринулся защищать вверенное мне Тело.
Хорошо, что на входе дежурили старые кадры, которые успели заорать: «Баба Маня! Баба Маня!», вместо того, чтобы пристрелить нападающую сторону.
— Баба Маня? — я перешел на шаг, делая вид, что пушка имени Стечкина мне понадобился для внеплановой проверки боевой готовности секьюрити. Марья Петровна, что ли? Что с ней?
Выяснилось, старушка, пересчитав вместе с диверсантом Куралевым выданную ей премию, наконец поняла, что этой суммы ей хватит для приобретения трех буренок, пяток поросят, десяток курочек и петушка, и от этого понятия занемогла — давление, шумы по всему организму. Гипертонический криз.
Я ахнул — ну вот, хотел как лучше, а получилось как всегда. Черт знает что! Нельзя перекармливать голодающего семьдесят лет. С ним может случиться неприятность. Если смерть, можно назвать неприятностью.