Экспедиционный корпус
Шрифт:
Обед на привале закончился. Глоба отдал распоряжение итти к ля-Куртину.
Сторожевое охранение было заменено, и отряд двинулся.
Не доходя километра полтора до лагеря, мы остановились на последний привал. Глоба дал отряду хорошо отдохнуть и затем, выстроив роты, повел их в ля-Куртин. Оставшиеся в лагере солдаты вышли нам навстречу и приветствовали криками «ура».
Вечером в ротах и командах был получен приказ за подписью Глобы, которым он отменял на завтра обычные занятия, разрешая солдатам отдых на весь день.
3
Ля-Куртин
Захваченные в засадах фельтенские пулеметчики остались у нас в лагере.
Через Краснова мы узнали, что за провал «объединения» полковник Котович поручил от генерала Занкевпча строгий выговор. Это привело полковника в бешенство. Он ежедневно совещался с высшими офицерами, предлагая то один, то другой план усмирения ля-куртинскпх «бунтовщиков». С младшими офицерами он при встрече не здоровался, считая их главными виновниками своего провала.
Генерал Занкевич, как видно, придавал огромное значение «объединительной» затее. Это был его последний козырь. Он имел в виду или уговорить ля-куртинцев добровольно перейти в Фельтен или, в случае неудачи, силой заставить безоружных солдат подчиниться своему начальству.
Грубый, недалекий Котович сорвал осуществление задуманного плана, и снова от Занкевича полетели телеграммы в Петроград на имя Керенского с запросом, что делать дальше, снова он обивал пороги французского военного министерства, добиваясь помощи в укрощении ля-куртинцев.
Ля-куртинский «скверный душок» продолжал жить и распространяться во французской действующей армии. Дело доходило до братания французов с немецкими солдатами.
Французские власти все настойчивее требовали от Керенского немедленно взять обратно в Россию «мятежные» части. Главковерх струсил и, вместо того чтобы приказать отправить нашу дивизию на родину, отдал такое распоряжение генералу Занкевичу: ля-куртинскнй мятеж ликвидировать во что бы то ни стало, не останавливаясь ни перед какими мерами, в помощь взять французскую артиллерию.
Так была решена судьба двенадцати тысяч отборных русских солдат, героев Бремона и Курси, которые добивались перед Временным правительством осуществления их законных прав.
Утром двадцать седьмого августа в бинокли с крыш казарм мы увидели на расположенных вокруг лагеря возвышенностях группы людей. Сначала они показались в одном месте, потом в другом, третьем. Видно было, что они целый день рыли землю.
Поздно вечером, когда было уже совсем темно, среди куртинцев нашлись особенно любопытные. Вооружившись револьверами и ручными гранатами, они вышли посмотреть, что за люди появились в горах и что они там делают.
Охотники вернулись в лагерь на рассвете. Они выяснили, что на возвышенностях находилось большое количество
Следующей ночью отрядный комитет выслал специальную разведку под руководством члена комитета. Разведчики принесли те же сведения и кроме того добавили, что они слышали в некоторых местах русскую речь.
На заре двадцать девятого августа часовые, охранявшие ля-Куртин, слышали в горах ржание лошадей, крики людей и грохот повозок. Утром часов в семь хорошо было видно, как французские войска спустились с гор и продолжали рыть окопы ближе к нашему лагерю.
Тридцатого августа разведчики привели в отрядный комитет захваченного ими фельтенца. Задержанный сообщил, что все фельтенские солдаты и офицеры находятся в горах, окружающих ля-Куртин. Ближние окопы заняли фельтенцы, за ними, выше, расположились французские части с пулеметами. За горами стоит французская легкая артиллерия. Фельтенцам отдан приказ сидеть в окопах, не обнаруживая своего местонахождения, стрельбы по ля-Куртину без приказания не открывать, но в случае появления «мятежников» около окопов принять бой.
В тот же день в ля-Куртин приехал самокатчик. Он привез приказ за подписью генерала Занкевпча. Всей дивизии предлагалось в течение двадцати четырех часов оставить оружие в казармах и выйти из лагеря по разным дорогам, численностью не более батальона по каждой. В случае неподчинения, говорилось в приказе, лагерь ля-Куртин будет подвергнут артиллерийскому обстрелу.
Этот приказ был оглашен на экстренном совещании председателей полковых и ротных комитетов. Кроме того он был обсужден на общем собрании дивизии.
Не оказалось ни одной роты, которая согласилась бы подчиниться приказу. Решение было одно: оружия не сдавать, из ля-Куртина не выходить. Ответ был передан самокатчику.
В пять часов вечера в лагерь явился новый гонец, верхом на лошади, и привез второй приказ генерала Занкевича. В нем предлагалось ровно через час начать выступление войск по указанному в первом приказе направлению, в противном случае артиллерия откроет огонь по лагерю.
У здания отрядного комитета в это время собралось около двух тысяч солдат. Глоба прочел собравшимся только что полученное приказание Занкевича. Выслушав его, толпа закричала:
– Не пойдем, не пойдем! Пусть стреляют! Всех не перебьют!
Наступило роковое время – шесть часов. Артиллерия молчала. Ля-куртинцы все подходили и подходили к зданию отрядного комитета.
Пробило семь часов. Комитет в полном составе, захватив с собой все дела из канцелярии, ради предосторожности перешел в казарму третьей роты второго особого полка, где и расположился в нижнем этаже.
Разбившись на группы, солдаты оживленно толковали о создавшемся положении.
– Вы думаете, Занкевич откроет огонь! Чорта едва! Французское правительство не разрешит громить дорого стоящие казармы, – говорил одиц солдат.