Экспансия
Шрифт:
— Не, это временное, мы так тропку к морю обозначили, по которой сами шли, там заросло все, матерые деревья стоят, — пояснил Демченко. — Можем предполагать, что после расчистки проявится мощеная дорога.
— Сколько тут до бухты?
— Семьсот метров плюс-минус. Вечерняя прогулка по аллее.
Гольдбрейх пока молчит. Сел себе в углу с пачкой снимков, рассматривает фотки с лупой в руках и думает о чем-то.
Я взял в руки еще одно фото. Пока есть такая возможность, все важное мы печатаем на бумаге.
— Покажите, где она начинается.
— Да вот тут, —
— А эта… хм… статуя. У крепости та же стилистика? Или разные эпохи?
— Мы не специалисты, но все пришли к мнению, что статуя гораздо древнее. Вообще что-то допотопное. Там внизу знаки, их зубилом в камне рубили, так мы их сгоряча приняли за некие письмена, а оказалось, что это рисунки. Ну первичные такие, именно из них позже всякие иероглифы и слепились. Охотничьи и бытовые сцены. — Лунев чуть помолчал и решительно добавил: — Военных сцен нет, тщательно изучали.
Я незаметно улыбнулся. А Кастет говорит, что не специалисты… Всеобщее широкое образование и добротное самообразование прошлых лет всегда дает свои плоды. Что-то будет, когда этот багаж в головах закончится. Честно же если, то нет у нас таких спецов, профессиональных археологов.
— Материалы по ним передали?
Сталкер кивнул.
Понятно… Отодвинув карту, я опять взял пачку снимков, постоянная ротация.
— Давайте теперь по развалинам. Только без всякой мистики, хватит уже.
Сталкеры переглянулись. Наконец Гоблин вызвался:
— Давай, начальник, я поясню.
И отлично, Сомов сусолить не станет.
— Я без брызг. Значтак… Понять, что за строение, сложно. Блоки крупные, тяжелые, резаные, но от старости сгладились. Что-то упало и уже лежит надежно. Стены как таковой там нет, почти везде периметр строители определили зданиями. Ну в одном месте — вот тут, со стороны речки, — кусок стенки дыбится, он сохранился. С зубцами. Там рядом что-то типа ментовской, реально, по ходу назгулы с пиками возле КПП бесчинствовали — вот просто чую. Площадь периметра сравнима с замком, но более вытянута, как у германцев. Всего семь бараков, из них один центровой. Почти все без крыши.
— Перекрытия были из деревянных балок, гнезда хорошо видно. Сгнило там все давно, — пояснил Кастет.
— Ну тухлое отпало, реальное осталось, — согласился с другом Сомов и продолжил: — Центральное здание — почти стопудово бывшая церковь, в центре зал годный, большой, стены высокие, купол каменный. Это единственная крыша, которая не обвалилась, будто навечно собрано. Только в центре дырка. И вотче! Ничего молельного нету. Ну типа там иконы, не знаю, фрески какие, статуи божеские… Есть и такая немалая тема, что там верхушка бедовала, а не попы крутились. Например, выгнали их взашей. Ребята, правда, за поповское стоят, а мне все-таки думается, что элитное там было, типа конторы для ровных пациков с лавандосом и красивых чикуль.
— Тогда там находился рефлекториум! — очнулся наконец профессор.
— Не понял я щас, — несколько растерялся рассказчик.
—
Сомов выдохнул, крякнув в кулак.
— Что еще… Кароч, два здания точно жилые: шконки каменные, столы, чуланы, все дела. Стены, без байды, крепкие, парашник общий…
— Подожди, — перебил я уже его. — Скажите нам, мужики, а в принципе насколько там вероятна угроза обрушений? По ощущениям?
— Все уже упало, — уверенно и коротко заявил Михаил.
— Соглашусь, — поддержал его Юра Вотяков. — Ничего уже не рухнет, время объект отформатировало.
— Перемычки каменные были, между зданиями периметра и центральным, вот они и упали: гнезда искрошились, — дополнил Демченко.
— Хорошо, понял. Давай. Миша, дальше.
По глазам Демченко я понял, что он еще что-то хочет добавить. Мнется…
Я уточнять не стал: пусть поварится.
— Я и говорю — то, что отстоялось, то крепкое! Под всей зоной, если наморщиться, явно каменная подушка будет — где фундамент, а где в запас делали. Потому деревья и не пробились, не встали внутри зоны. Если бы не так — «зеленка» давно бы отмела объект себе. Хотя там травы всякой и так немерено, но все из слабых, ползуны всякие. И еще эти есть, допотопные, ну в школе проходили! Хвощи и плауны, так?
Поначалу я порой не совсем точно понимал Гоблина.
Говорит он не по чистой фене: сибирские зэки, навкалываясь после отсидки на артельных приисках, по выходе из тайги говорят по-иному. Это разновидность пацанского «бодрячка» в деловой братковской вариации. Причем «северного» типа — так говорят, например, питерские и кировские. На юге словечки другие, там кавказское влияние сильно.
Так что сначала я порой подвисал на секунды. Потом привык, как и все остальные, относясь к подобному жаргону как к неотъемлемому фактору развития языка. Такие бесписьменные сленги всегда очень динамичны, обновления «устанавливаются» постоянно, а у нас сей процесс особо подвижен — новая разновидность старого сленга рождается на глазах. И под «локалкой» правильными мужиками анклава понимается не жилая зона ИТУ, а, несомненно, известное-другое, легендарное, да новое. Тут филологу скоро раздолье будет — продуктивная на генезис письменная составляющая, со смертью культуры SMS и каментов, исчезла, и потому узнавание адептами новаций идет исключительно через личный живой контакт. А это, скажу я вам, зрелище!
Сомов не просто так все чаще и чаще переходит на жаргон — именно так дистанцируются спецсообщества, устанавливаются вербальные маркеры. Уже и Кастет активно перенимает словечки, не теряя, впрочем, способности говорить богато и грамотно… К Гоблину все давно уже приспособились — ни внешность, ни манеры обманки не дают, но и жеманного не обещают. Что делать, Мишка такой, стыдливо колупать паркет ботинком никогда не будет.
— Воды хоть утопись, — описание от Гоблина продолжилось. — Речка в долинке разбегается на рукава, два потока подходят близко к развалинам. Там даже «бассейны», прикинь, есть, не пойми какие — то ли древние кенты нарыли, то ли природа-мать. И очень тепло.