Экспансия – III
Шрифт:
Он посмотрел веко Штирлица, пожал плечами:
— Странно, все чисто… Может быть, вы перенервничали? Или что-то аллергическое? Когда у вас это началось?
— Часа три назад… На кладбище…
— Любите кладбища? — профессор усмехнулся, продолжая разглядывать глаза Штирлица. — Странно, мне кладбища портят настроение… И потом: надо любить живых…
Штирлиц нескрываемо удивился:
— Вы повторили мои слова.
— Я не слышал ваших слов, — возразил профессор. — Так что не упрекайте меня в плагиате… Давайте-ка закапаем успокаивающее, а дома
— Спасибо, профессор. Я могу уплатить вашей ассистентке? Или вы сами продиктуете номер вашего счета?
— Полно, платить ничего не надо… Я же не потратил на вас времени, да и потом это не операция, пустяки…
— Спасибо, — повторил Штирлиц. — Что же касается «лозунгового характера» призывов к классовой справедливости и национальной гармонии, то такое порою случается надолго, — возьмите хотя бы Испанию… Я там был недавно… Франко держит страну в узде, и люди даже рады этому: хоть какой-то порядок…
— В тот момент, когда Франко сдохнет, — ответил профессор, и Штирлиц заметил, как яростно побелели его глаза, — его эпоха кончится…
Поднимаясь с кресла, Штирлиц поинтересовался:
— Почему вы так думаете? Обладаете информацией? Или прилежны логике?
— И так и эдак, — ответил профессор. — Вы стоите на противоположной точке зрения?
— Как вам сказать… Франкисты убили многих моих друзей… Я ненавижу каудильо, но ведь этот фашист живет припеваючи, несмотря на все бури в Совете Безопасности… Значит, он кому-то угоден?
— Если бы вы ответили иначе, я бы с радостью налил вам в глаза немного щелочи, — рассмеялся профессор, — конечно, это противоречит врачебной этике, но у меня там погиб брат во время войны…
Штирлиц приехал в район Ла Бока задолго до того времени, которое назначил Оссорио.
Совсем другой мир, подумал он, выйдя из машины. Не то, что город или страна, а просто другой мир; окраина Неаполя, какой была лет десять назад; что за чудо этот Буэнос-Айрес, какое вместилище разностей!
Маленькие улочки были полны музыкантов: играли на гитарах, прислушиваясь друг к другу; когда кончал свою мелодию один, сразу же начинал второй, ощущение непрерывности музыки делало ее похожей на журчание горных рек; художники сидели у мольбертов, не обращая внимания на зевак, которые в молчании стояли у них за спинами.
Маленькие домики были выкрашены в разные цвета; каждый домик — бар, ресторанчик или кафе; Штирлиц заметил вывеску: «Зал танго»; господи, ведь я попал на родину этого танца, раньше, до того, как он пошел отсюда по миру, это было «вульгарным прижиманием мужчин и женщин», «безнравственной пошлостью», «скотством». Как же причудливы изменения, претерпеваемые миром! Тот, кого считали вероотступником, по прошествии времени делается столпом справедливости, а страстный борец за чистоту идеи, каким был наш Победоносцев, сразу после смерти оказывается отцом-инквизитором, зверем в облике старца с добрыми голубыми глазами; песнопения негров называли кривляньем, а теперь выстраиваются
Ресторанчик, где ужинал Оссорио, найти было нетрудно, здесь каждый старался помочь приезжему, объяснения давал поэтические, непременно советовал посмотреть махонькую Каменито: «Нигде, кроме Ла Боки, нет улицы, состоящей из одного блока, вы никогда не сможете купить живопись столь прекрасную, как там!»; «Не торопитесь посещать чудо-парк Лесама, сначала надышитесь воздухом Италии в нашей Ла Боке, он так прекрасен!»
…Штирлиц зашел в ресторанчик, сел за столик недалеко от Оссорио, который беседовал с пожилым капитаном в белом кителе, заутюженном так, что, казалось, человек боится шелохнуться, — только б не сломать линии.
Разложив на своем столике карту, Штирлиц заказал спагетти и бутылку вина, попросил принести кофе («Я пью вино вместе с кофе, не сердитесь, я знаю, это шокирует итальянцев») и углубился в изучение туристской карты. прислушиваясь к разговору Оссорио с клиентом; тщетно; как и во всем италоговорящем мире, гомон стоял невообразимый, хотя гостей было мало; кричали повара, смеялись официанты, бранились уборщицы на кухне гремела музыка, и услышать хоть что-нибудь — даже если присматриваешься ко рту человека — далеко не просто.
Когда капитан, пожав руку Оссорио двумя громадными ладонями, отвалил, Штирлиц, извинившись, обратился к сенатору:
— Сеньор, не помогли бы вы мне найти несколько интересующих меня архитектурных ансамблей на карте?
Оссорио сделал вид, что не понял Штирлица, подошел к нему, переспросил, что угодно сеньору, присел рядом и сказал негромко:
— Мне кажется, сегодня я чист… Они вообще последнее время, особенно после того, как я сообщил, что вернулся к практике, отстали от меня.
— Наоборот, — возразил Штирлиц. — Сейчас они обязаны быть более внимательны… Клаудиа погибла из-за того, что встретилась с вами… А они знали, что прилетела она к вам от меня… Вас должны были подвести ко мне, она же сказала вам?
— Да. Пытались. Это был доктор Гуриетес, начальник медицинской службы ИТТ.
— Вам известен его телефон? Адрес?
— Да… Она, конечно, не смогла назвать вам имена, которые я передал?
— Нет. Вас не могли подслушать? Вы говорили с ней в таком месте, где не было звукозаписи?
— Нет. Думаю, что нет.
— Где это было?
— В кафе… Там не было посетителей, только она и я.
— Кто назвал кафе?
— Я.
— Вы там часто бываете?
— Редко.
— Хозяина знаете?
— Нет.
— Это точно, что в зале никого, кроме вас, не было?
— Да. И на улице никого… Я сидел лицом к улице.
— И машины не проезжали?
Оссорио внимательно посмотрел на Штирлица.
— Машины проезжали… Вы правы… И одна из них проехала довольно медленно.
— Такси?