Экспансия - 2

Семенов Юлиан

– Но сейчас все хорошо?

– Да...

– Честное слово?

– Честное слово, не волнуйся, пожалуйста, и будь крайне осторожен в джунглях, там смертельно опасно, любимый, рыси обычно нападают со спины, мне говорили знающие люди...

<Все ясно, они караулят где-то в пригородах Ригельта и его связника или босса, которого зовут Ланхер, эта фамилия мне незнакома. Они караулят их, потому что не верят ни единому их слову, и правильно делают, так было уговорено... Но неужели ты не веришь женщине, которая стала твоей женой?>

Роумэн вышел в декабрьский зной, показавшийся ему липким и грязным. <Неужели ты ревнуешь ее к прошлому, -

спросил он себя.
– Ты спокоен, лишь когда держишь ее, словно вещь, около себя; фактор постоянного присутствия; вижу - спокоен, отвернулся - не верю. Но это значит, что ты не веришь себе самому, вот что это значит. Тогда грош цена твоему чувству, - подумал он, - просто с ней у тебя п о л у ч а е т с я, и ты с ней лишен комплексов. И нет никакой любви, если ты позволяешь себе слышать тот мерзкий голос, который подбрасывает вопросы; нет, он ничего не утверждает, этот чужой голос, он только спрашивает. Неужели вопрос - понятие, прилежное доверчивому детству, побудитель прогресса в зрелости - в моем случае есть форма замаскированного и гнусного неверия в самого себя?>

Роумэн даже зажмурился от стыда, и в черно-зеленой темноте - словно при вспышке магниевой лампы фоторепортеров - возникло лицо Кристы, обсыпанное веснушками, с копной тяжелых волос, у нее очень белая, как у всех северянок, кожа, поэтому глаза кажутся двумя озерцами в сосновом бору, это же так красиво и беззащитно: человек, хоть в чем-то отличный от окружающего его людского сообщества, беззащитен, потому слишком заметен. Если человек выделяется - его не любят, завидуют или презирают. Наверное, поэтому народными лидерами становятся люди, похожие на массу; редко рождаются маленькие Наполеоны или толстые Черчилли, все остальные похожи на сограждан, пусти их в толпу без свиты и орды репортеров, - никто на них и не взглянет...

<Грегори твой друг, - сказал он себе, - он караулит гадов, рискуя жизнью; это бесстыдно думать так, как ты подумал, бессовестно и грязно. А если бы он не был твоим другом? Если бы Кристе пришлось делать наше дело с другим человеком, который не был бы твоим ближайшим другом, тогда как? Или верить, как себе, навсегда и во всем, - подумал Роумэн, - или рвать сейчас же, сразу! Бежать, не оглядываясь! Она права, когда говорила, что не всякое знание нужно человеку, но почему же именно мужчина так норовит все вызнать о прошлом любимой, отчего?!>

Он сел за руль раздрызганного <Форда>. Мотор завыл, сотрясаясь как в лихорадке, потом заревел; облачко дыма из выхлопной трубы сегодня было не сахарным, г р о з о в ы м, но темным. <Надо подлить масла, гонки на второй скорости губят мотор, останусь без машины. Я еще не готов к тому, чтобы сейчас же ехать к Штирлицу. Я могу навести на него "хвост", а этот чертов "хвост" где-то таится, видимо, за мной смотрят весьма квалифицированные люди; я - после разговора с Крис - слишком в себе, чтобы стать таким собранным, каким следует быть перед началом операции. Итак, Райфель в Игуасу и Хуан-Альфрид Лопес в Кордове. Я не смогу поехать в оба места, я сойду с ума, не видя Кристу; я возьму на себя Игуасу, а оттуда вернусь в Европу. За Штирлицем - Кордова. Я не выдержу, если мне придется проторчать здесь еще недели две. Просто не выдержу, сломаюсь: нет хуже вина, чем перебродившее, нет бессильнее человека, чем тот, который ждал хотя бы на один час больше того, что по силам думающему существу...>

В тот же день, двумя часами позже, получив письмо из Лиссабона и обговорив срок и формы связи, Роумэн расстался со Штирлицем,

а сам отправился в Игуасу.

– Мистер Райфель? Я не ошибся?
– Роумэн посмотрел на пожилого мужчину, сидевшего под вентилятором за столом, что стоял возле окна, выходившего в складское помещение.

– Сеньор Райфель принимает товар. А кто вы, простите?

– Я из Мадрида, по вопросам, представляющим для сеньора Райфеля коммерческий интерес.

– Пожалуйста, подождите его. Присаживайтесь, - предложил мужчина, оценивающе, по-торговому глянув на Роумэна.

– Как долго ждать?

– О, не более получаса...

– Нет, я не располагаю таким временем. Если сеньор Райфель свободен в обеденное время, я бы с радостью пригласил его на ланч в отель <Палома>. Скажем, в тринадцать пятнадцать...

– Погодите, может, я сбегаю за ним?

– Это было бы в высшей мере любезно с вашей стороны...

Фигура человека, оторвавшегося от вентилятора, странно дисгармонировала с его головой. Лицо - крупное, в тяжелых морщинах, что прорезали щеки сверху вниз, - оказалось посаженным на тоненькую шею, которая была словно приделана к совершенно бабьему торсу: бедра у человека были расплывшиеся, живот торчал вздувшимся громадным шаром, пояс на нем не держался, съехал куда-то вниз; ножки были непропорционально тоненькие, вроде шеи, и очень маленькие - шестой размер, не больше, шел он тоже по-женски: семенил, раскачивая задом, словно шлюха.

<Неужели "голубой", - подумал Роумэн, - с таким-то мужественным лицом; какая гадость! Единственное, кого никогда не смогу понять, так это гомосексуалов, брррр, гнусь!> Вспомнил анекдот: в медицинском колледже профессор проводит ознакомительную беседу с будущими врачами-сексологами; в группе собрались одни девушки. Профессор: <Как называется мужчина, который хочет, но не может?> Хор голосов: <Импотент>. <Верно. А тот, кто может, но не хочет?> Женский голос: <Сволочь!> <Нет, скорее всего гомосексуалист... Итак, рассмотрим строение предстательной железы гомосексуала, которая, как правило, анормальна>...

Штирлиц рассказывал, что Гиммлер санкционировал расстрел своего племянника за то, что тот грешил нездоровым влечением к мужчинам. <Если эти наци в Игуасу тоже б а л у ю т с я, тогда я набрал очко еще до начала состязания; впрочем, почему я решил, что они педики? Это еще надо доказывать, а у меня нет на это времени. Мне хватит того, что Грегори прислал в своем письме, этот Райфель не может не дрогнуть. Хотя, судя по тому, что он написал мне про Ланхера, эти люди умеют держаться>.

Райфель был полной противоположностью толстопузой и вертлявозадой ж е н щ и н е с лицом страдающего монастырского аскета или же тренера по боксу. Он был поджар, степенен в движениях, ступал мягко, совершенно беззвучно, будто шел по толстому ковру, хотя в оффисе пол был красного дерева, - его здесь много, разных оттенков, очень дешево.

– Я Райфель. Вы искали меня? Здравствуйте.

– Я - Ниче, - ответил Роумэн на своем прекрасном немецком.
– Думаю, мое предложение нам бы следовало обсудить с глазу на глаз.

– Сеньор Луарте, - Райфель кивнул на ж е н щ и н у, - не понимает по-немецки, его британская мама очень не любит нас с вами, говорите спокойно.

– У меня нет оснований волноваться, я всегда спокоен, спокойствие мое обычное состояние, но я приехал от Ланхера, у него сестра приболела, нужны здешние травы, да и мое к вам предложение не изложишь в такой душной комнате, может, пообедаем вместе?